Чтение онлайн

И все же Сталин прилагал максимальные усилия для того, чтобы смягчить негативную реакцию Берлина. Переведенный в отдел печати Наркоминдела Георгий Астахов пригласил на завтрак московского представителя германского информационного бюро Шуле. В меморандуме германского посольства, сообщавшем об этой беседе, подчеркивалось, что приглашение было спонтанным. Однако на такой шаг Астахов мог пойти лишь по указанию самых высоких инстанций. Астахов заверял Шуле, что процесс не направлен против Германии и что никаких оснований для дальнейшего ухудшения и без того сложных советско-германских отношений нет. Шуле ответил, что процесс вызывает у него удивление, упомянув, в частности, соглашение, которое, как показал Пятаков, заключено между Троцким и Гессом. На это Астахов заметил: «Учтите, пожалуйста, что в разговоре с Пятаковым Троцкий мог и солгать»50. Этот робкий намек на возможность того, что выдвинутое в ходе процесса ключевое обвинение может и не соответствовать действительности, свидетельствует о желании Сталина не позволить судебному процессу сорвать его попытки договориться с Гитлером.

Руководствуясь причинами личного характера и в надежде сохранить нормальные германо-советские отношения, посол Шуленбург предпринял усилия смягчить реакцию нацистской верхушки на процесс. В телеграмме в Берлин от 28 января 1937 г. он назвал этот процесс «чистейшим театральным спектаклем» и рекомендовал не воспринимать его излишне серьезно51. Согласно точке зрения, изложенной в ноте посольства по поводу беседы Астахова и Шуле, значение процесса могло состоять в том, что Сталин хотел нанести удар по недовольным внутри страны, а также по всем тем, кто в свое время подписал платформу троцкистской оппозиции. К антигерманским обвинениям, указывалось в ноте, всерьез относиться не следует, ибо «никто не может поверить, будто Германия нападет на Советский Союз, чтобы привести к власти Бронштейна и Зобельзона».

Тридцатого января 1937 г. в речи в рейхстаге Геринг заявил, что судебные процессы расцениваются «всего лишь как спектакль» и что никаких подозрений в отношении упомянутых в их ходе немцев — особенно рейхсминистра Гесса — у германского руководства не возникло. В телеграмме от 4 февраля 1937 г. Шуленбург сослался на это заявление как на подтверждение его рекомендации не протестовать против обвинений, выдвинутых в отношении германских государственных деятелей52. Третьего февраля нацистский партийный орган «Фёлькишер беобахтер» в передовой статье писал: «Если Сталин прав, то это значит, что русскую революцию совершила банда отвратительных преступников, в которую входило только два честных человека — Ленин и Сталин. Однако эта пара годами управляла Россией, сотрудничая с подонками». Если прошлые процессы, продолжала газета, преследовали цель найти козлов отпущения, то нынешний должен, кроме того, возложить вину на Германию и Японию. «Более интересным, однако, — подчеркивалось в редакционной статье, — представляется число евреев среди жертв нынешнего процесса. Фактически первоначально находившаяся у власти еврейская банда уже в значительной степени истреблена, и ей на смену пришли кавказцы». Среди жертв — самый ядовитый из всех советских евреев Радек, а также Сокольников-Бриллиант. Хотя возглавляемая Литвиновым и Кагановичем еврейская группа и сохранилась, однако теперь ясно, что Сталин «превратился в восточного деспота по образцу Чингисхана или Тамерлана».

Особенно примечательна следующая попытка Сталина улучшить отношения с Гйтлером. Возвратившись из Москвы в Берлин, Канделаки добился еще одной встречи с Шахтом. Она состоялась 29 января 1937 г., т. е. на следующий день после заключительного заседания московского процесса. Канделаки — его сопровождал Фридрихсон — сказал Шахту, что в Москве он беседовал со Сталиным (своим старым «школьным товарищем»), а также с Молотовым и Литвиновым. Затем, говоря по подготовленному тексту, Канделаки от имени Сталина и Молотова заявил, что русское правительство никогда не отклоняло идею переговоров с немцами по политическим проблемам. Далее Канделаки заметил, что русское правительство не собирается строить свою политику в ущерб интересам Германии, оно готово вступить в переговоры с правительством рейха ради улучшения отношений и упрочения всеобщего мира. Переговоры могли бы вестись по дипломатическим каналам, и русское правительство готово придать всем беседам и контактам конфиденциальный характер. Шахт напомнил Канделаки свое декабрьское заявление о том, что подобные предложения необходимо делать по дипломатическим каналам. Канделаки с этим согласился, однако попросил Шахта прозондировать почву. Информируя об этой встрече Нейрата, Шахт предложил уведомить Канделаки, что условие для переговоров, в которых заинтересована Москва, — прекращение «коминтерновской агитации»53.

Не вызывает сомнений, что Сталин сознательно приурочил обращение к Берлину ко времени московского процесса. Он знал, что нацистским лидерам известно, сколь беспочвенны обвинения Троцкого в сделке с германским правительством. Для Сталина, с его хитрым и коварным политическим мышлением, было естественно рассчитывать, что, делая авансы нацистским лидерам во время судебного процесса, он тем самым призывает их не принимать всерьез прозвучавшую в Октябрьском зале антифашистскую риторику. На самом деле он, Сталин, не только не против соглашения с ними, но, наоборот, заинтересован в таковом, если только оно будет отвечать интересам России, а не наносить им ущерба, к чему якобы стремились осужденные. Таким образом, зондаж, предпринятый Сталиным через Канделаки, в сочетании с процессом по делу о государственной измене поставили на повестку дня вопрос о советско-нацистском соглашении.

Поскольку зондаж носил конфиденциальный характер, намек Сталина на фальсифицированный характер процесса предназначался только для нацистов. В глазах других стран мира суд оставался антифашистской акцией и свидетельством того, что нарастающая новая кампания сталинского террора — лишь профилактика против антисталинской оппозиции, которая опустилась до сговора с фашистскими державами. Антифашистская тональность суда должна была прежде всего помочь Сталину смягчить отрицательную реакцию, которую должен был породить за рубежом и внутри страны террор. Далее, процесс преподносился советской общественности, всегда боявшейся войны, особенно с Германией, как аргумент в пользу того, что враги Сталина внутри страны стремятся к войне с Германией и Японией. А из этого следовало, что, борясь с ними, сталинский режим способствует упрочению мира.

Наконец, судебный антифашистский маскарад был выгоден советской дипломатии, добивавшейся создания коалиций на принципах коллективной безопасности. Правда, могла зародиться мысль, что такое государство, как Россия, вплоть и кровь которого вошло предательство, может оказаться слабым партнером. (Кстати, посол Дэвис так не думал.) Но при всем этом официальная Россия представала на процессе приверженной антифашизму страной, которую можно было считать потенциальным союзником. Для дипломатической игры Сталина в Европе важнее был, вероятно, расчет на то, что яркая антифашистская тональность, придаваемая процессу по делу о государственной измене, могла на фоне буйного гитлеровского антибольшевизма привести западных политических лидеров к мысли о непреодолимой идеологической пропасти, лежащей между Россией и Германией, умерить их активность и, следовательно, сделать их менее опасными конкурентами в деле сближения с Германией.

Последний по счету зондаж, предпринятый Сталиным через Канделаки, оказался безрезультатным. Получив сообщение о нем, Нейрат несколько дней спустя передал Гитлеру, что заявил Канделаки от имени Сталина и Молотова. Реакция Гитлера была отрицательной. В настоящее время, сказал он Нейрату, переговоры с русскими были бы использованы ими для установления более тесного военного союза с Францией и улучшения отношений с Великобританией. Обещание же русских отмежеваться от коминтерновской пропаганды не имело никакого практического значения. «Дело обстояло бы несколько по-иному, — добавил Гйтлер (об этом Нейрат сообщил в письме Шахту), — если бы ситуация в России развивалась в направлении абсолютного деспотизма, опирающегося на поддержку военных кругов. Случись это, мы, конечно, не должны были бы упустить подходящий момент для возобновления наших сношений с Россией»54. Далее Нейрат уведомил Шахта, что, отвечая на запрос Канделаки, он должен указать на невозможность любых политических переговоров в настоящий момент — иными словами, «пока Коминтерн тесно связан с русским правительством».

Но даже такую реакцию можно было не считать полным отказом, и она не заставила Сталина изменить свою главную политическую ориентацию. Сталин дал Гитлеру предельно ясно понять, что он заинтересован в достижении политического согласия с Германией и надеется на положительный отклик Гитлера в будущем. А пока Сталин попытался успокоить немцев, отказавшись от отзыва генерала Кёстринга из Москвы. Благополучное окончание дела Кёстринга следует расценивать как важный жест со стороны Сталина, особенно если учесть очень хорошие отношения Кёстринга с высшим руководством Красной Армии55.

После выполнения порученной ему Сталиным миссии Канделаки в апреле 1937 г. был переведен в Москву. Здесь он получил личную аудиенцию у Сталина, который в знак признания заслуг назначил его заместителем наркома внешней торговли56. Находившийся в то время в Москве Кривицкий беседовал о положении в Германии с Ежовым. ГИтлер, сказал ему Ежов, превратил Германию в самую мощную европейскую державу и с этим нельзя не считаться. Далее он

заметил, что у Советской России остается лишь один курс, и сослался на слова Сталина: «Мы должны договариваться» с такой «могущественной» державой, как нацистская Германия57. ъ,-„.

г,

После процесса

После окончания январского процесса 1937 г. репрессии усилились, и по всей стране среди членов партии воцарилась атмосфера страха. На этот раз жертвами стали многие ранее арестованные, но получившие относительно мягкие приговоры. Их осудили заново и карали более сурово. Аресту подверглись и те, кто ранее уже был намечен как потенциальная жертва, но еще находился на свободе.

Довольно типичным можно считать дело Евгении Гинзбург. Седьмого февраля 1937 г. ее вызвали в райком партии в Казани и отобрали партийный билет. Хотя ее муж Аксенов, будучи секретарем обкома партии, номинально оставался влиятельной фигурой, он оказался бессильным: теперь всем заправлял НКВД. Гинзбург вспоминала, что они провели не одну бессонную ночь в мучительном ожидании того, что на этот раз один из разъезжающих по городу черных воронов остановится у их дома. Они уничтожили часть своей домашней библиотеки, предав огню книги Бухарина, Радека и других авторов. Пятнадцатого февраля Гйнзбург вызвали по телефону в местное отделение НКВД и там арестовали. Группа следователей допрашивала ее на «конвейере», семь дней подряд не давая спать. Ее вынуждали сознаться в том, что она принадлежит к тайной террористической организации, действовавшей в редакции газеты «Красная Татария», редактором которой был Эльвов. Гйнзбург, протестуя, заявила: «Здесь Советское учреждение. Здесь никто не имеет права издеваться над человеком». На это следователь ей ответил: «А враги народа для нас не люди. С ними все позволено. Тоже мне люди!»58.