Чтение онлайн

Теперь «Правда» в своих публикациях давала понять, что обвинениям во вредительстве следует придать массовый характер. Так, в одной из ее статей говорилось, что руководители производства обязаны «выявлять врага в сфере техники и науки». В Запорожье, которое статья приводила в качестве примера, местные инженеры-коммунисты объясняли аварии и поломки на производстве «плохой работой». Однако расследования показали, писала газета, что они были организованы «грязными руками вредителей». Подобная потеря большевистской бдительности вынудила рассмотреть вопрос о работе горкома партии (секретарь — товарищ В. Струп) и деятельности парторганизаций на важнейших предприятиях Запорожья59.

В опубликованной на следующий день редакционной статье резко осуждался подхалимаж к местным партийным руководителям. Так, начальник Южно-Уральской железной дороги, на которой занимался вредительской деятельностью шпион Князев, публично восхвалял секретаря Челябинского обкома партии товарища Рындина. Назывались имена многих работников, которые не пресекали подхалимаж со стороны своих подчиненных60. Две вышеупомянутые статьи служили предупреждением высокопоставленным партийным чиновникам не защищать своих протеже, не уклоняться от «выявления среди них врагов», если только они не хотят, чтобы их самих не разоблачили как врагов. Но могли ли эти высокопоставленные партаппаратчики, даже выдав своих подчиненных «на милость» НКВД, быть уверены, что эти несчастные не назовут их своими соучастниками? Такой вопрос вставал теперь перед многими. Волны «великой чистки» подкатились наконец и к ногам партийных бонз. Упоминавшийся Рындин, например, был членом избранного XVII съездом Центрального Комитета.

Наступил момент, когда перед Сталиным возникла необходимость созвать пленум Центрального Комитета, с тем чтобы заручиться одобрением со стороны высшего партийного органа тех шагов, которые он, Сталин, предпринял единолично, без решения ЦК, а также всех последующих своих действий. Протоколы процесса «параллельного центра» дали ему в руки материал, необходимый для получения согласия Центрального Комитета на развертывание кампании террора и превращения таким образом ЦК в своего соучастника. Гарантией успеха задуманного Сталиным плана могло бы послужить то, что Центральный Комитет, многие члены которого уже были им заочно осуждены, сам достаточно запуган, а потому и санкционирует распространение чистки на всю страну. Выбирая средства запугивания, Сталин проявил всю свою изощренную хитрость. Примерно в то время, когда НКВД возглавлял Ежов, Сталин ввел в практику рассылку всем членам ЦК под грифом «Секретно» копий показаний арестованных высокопоставленных лиц (например, Пятакова)61. В результате все члены высшего партийного органа заранее узнавали об обвинениях, выдвигаемых против некоторых деятелей из их же среды, например, против Рыкова и Бухарина. Они поэтому могли представить, какой ужасной была обработка, вынуждавшая арестованных подписать подобную ложь. После этого остававшимся на свободе оставалось лишь гадать, появятся ли их имена в чьих-либо показаниях, а если появятся, то когда.

А на Лубянке действительно творилось нечто жуткое. За несколько месяцев до этого в Лубянскую тюрьму по этапу были доставлены из отдаленных мест бывшие члены правой оппозиции. Следователи, к которым они попали, уже теоретически разработали схему их показаний. В ее основе лежало утверждение, что лидеры правой оппозиции давно втайне лелеяли террористические планы и вступили в заговор с «троцкистско-зиновьевским блоком», поставив целью уничтожение советского строя. Именно таков был лейтмотив неопубликованной работы Ежова «От фракционности к открытой контрреволюции», над которой он начал работать в 1935 г., вскоре после убийства Кирова. Когда Ежов закончил эту работу, Сталин тщательно ее отредактировал, внеся некоторые поправки62.

Задача следователей сводилась к тому, чтобы выбить ложные показания, укладывающиеся в эту фантастическую схему. Они использовали целую гамму средств — от обещаний сохранить жизнь и призывов послужить «интересам партии», с одной стороны, до угроз, шантажа и применения физического насилия и пыток — с другой. Сталин внимательно наблюдал за ходом следствия. Ежов регулярно направлял ему протоколы допросов и показаний. Так, 7 октября 1936 г. Сталин получил протокол допроса И. Станкина, бывшего личного секретаря Томского. В нем было зафиксировано, что преступная группа, в которую он входил, намеревалась совершить террористический акт против Сталина 6 ноября 1936 г. в Большом театре, где намечалось провести торжественное заседание, посвященное годовщине Октябрьской революции. Между сентябрем 1936-го и февралем 1937 г. Сталин получил 60 таких протоколов6^.

Жертвами зверских методов следствия стали Рютин и А.Н. Слепков, один из видных бывших последователей Бухарина. И тот и другой прибегли к голодовке, пытались покончить жизнь самоубийством. Один раз Рютина вынули из петли. В протесте, написанном Рютиным в ноябре 1936 г. и обнаруженном в архивах десятилетия спустя, Рютин указал, что следователи интерпретируют как призыв к террору некоторые формулировки из подготовленных им нелегальных «документов* (под последними имелись в виду «Платформа» и «Обращение»), Рютин выдержал до конца оказываемое на него нечеловеческое давление и позже был расстрелян. Другие не обладали подобной железной волей. Сломленный безжалостными допросами, Н.В. Астров, в прошлом ученик Бухарина, превратился в безвольное орудие в руках своих истязателей. Он был готов согласиться дать любые требовавшиеся от него признания. (Сталин проявил в отношении него редкое для себя милосердие: Астрова освободили, он вернулся домой и в 1989 г. был еще жив.) Фальшивые показания как его, так и других Ежов направлял Сталину, а тот рассылал эти документы всем 139 членам и кандидатам в члены Центрального Комитета, избранного XVII партсъездом. Девяноста восьми из них было суждено погибнуть.

К началу декабря 1936 г. в распоряжении Сталина оказалось достаточно показаний, для того чтобы созвать пленум Центрального Комитета. Протоколы его заседаний опубликованы не были. Сталин, по-видимому, намеревался использовать пленум для того, чтобы получить согласие высшего партийного органа на исключение из партии на следующем пленуме (он намечался на начало 1937 г.) Бухарина и Рыкова. Докладчиком выступал Ежов. Пространно цитируя сфабрикованные показания, Ежов обвинил Бухарина и Рыкова в том, что они главари еще не ликвидированного «центра» большого заговора. Выступая на пленуме, Бухарин решительно отклонил наветы и отрицал самое существование правого «центра». Он даже пошел настолько далеко, что заявил: «Я вас заверяю, что бы вы ни признали, что бы вы ни постановили, поверили или не поверили, я всегда, до самой последней минуты своей жизни, всегда буду стоять за нашу партию, за наше руководство, за Сталина». Там же Рыков назвал выдвинутые против него в показаниях обвинения «ложью от начала до конца». В перерыве заседаний пленума Бухарину и Рыкову устроили очные ставки с арестованными. Последние полностью повторили выбитые из них на Лубянке показания. Сталин активно участвовал в этом кошмарном действе, время от времени выдвигая собственные обвинения64.

Проведя секретное заседание пленума ЦК, Сталин сумел запугать членов этого высшего партийного органа. Теперь он мог рассчитывать на одобрение предстоявшим новым пленумом изгнания Бухарина и Рыкова. В решающий час истории Советской России членами ЦК должно было двигать прежде всего чувство страха за себя и своих близких, решись они открыто выступить против набиравшего силу тирана. Единственным путем к спасению могло стать тираноубийство, совершенное каким-либо смельчаком прямо в зале заседаний, который, несомненно, находился под неусыпным наблюдением охранников Сталина.

Первоначально назначенный на 19 февраля новый пленум (о дате его открытия было уже объявлено) отложили на десять дней из-за смерти Орджоникидзе. Он скончался 18 февраля. Его гибель была отнюдь не случайной. После кончины Кирова и Куйбышева Орджоникидзе занял в партии вторую после Сталина позицию. И если кто-либо искал защиты от усиливающегося террора, взор его неизбежно обращался именно к нему. Сталин мог обманывать Орджоникидзе и манипулировать им. Но сломить дух Серго — в отличие от других деятелей из своего окружения (таких, например, как Молотов или Ворошилов) — он был не в силах. Благодаря многолетней близости со Сталиным, общему с ним грузинскому происхождению, своей склонности приходить в столь сильный гнев, что он забывал о соображениях осторожности и о лояльности, Орджоникидзе оставался единственным видным лидером, который на предстоявшем пленуме мог бы вступить в открытое противоборство со Сталиным, стать ключевой фигурой сопротивления не на жизнь, а на смерть разгулу террора, развязанному генсеком. Сталину нужно было любой ценой отвести такую угрозу.

Январский процесс и последовавшие за ним события обострили отношения между Сталиным и Орджоникидзе. Если, как это можно предположить, Сталин обманным путем использовал Орджоникидзе для того, чтобы тот уговорил Пятакова к «сотрудничеству» в зале суда, намекнув Орджоникидзе, будто он, Орджоникидзе, мог бы, уговорив Пятакова, спасти жизнь своего ближайшего помощника по наркомату, то смертный приговор Пятакова стал для него последним доказательством сталинского вероломства. Когда же в начале февраля в промышленности началась «охота на ведьм», Орджоникидзе понял, что рушится все созданное им в годы пятилеток.

Реакция Сталина на протесты Орджоникидзе против арестов ведущих руководителей тяжелой промышленности была следующей: он предложил Орджоникидзе доложить на предстоявшем пленуме о вредительстве в руководимой им отрасли65 Это создало бы для Орджоникидзе нестерпимую ситуацию: он стал бы соучастником Сталина в массовом уничтожении ценных кадров в его собственной империи. А тем временем Орджоникидзе прислали из Грузии протоколы сфабрикованных показаний, которые под пытками дал его старший брат Папулия. Кроме того, он получил точно таким же образом выбитые из арестованных работников его наркомата показания, в которых они обвиняли своего руководителя. К протоколам была приложена записка Сталина: «Товарищ Серго, почитай, что они пишут о тебе»66. Но и это еще не все. К смертной казни был приговорен старый друг Орджоникидзе, Александр Сванидзе, брат первой жены Сталина67 Наконец, Сталин приказал провести обыск в кремлевской квартире Орджоникидзе. После продолжавшихся всю ночь бесплодных попыток переговорить со Сталиным Орджоникидзе все же удалось связаться с ним по телефону. «Это такой орган, что и у меня может сделать обыск. Ничего особенного», — таков был ответ Сталина68.