Чтение онлайн

Приведенные примеры показывают, как инструкции о методах разоблачения вражеской деятельности служили созданию своего рода искусственной политической паранойи. Для параноиков характерно в зловещем свете интерпретировать события, которые на самом деле ничего зловещего не содержат, а также усматривать враждебность в действиях, которые могут быть и не связаны с враждебными намерениями. В своих рассуждениях параноики исходят из того, что случайностей не бывает, и придумывают изощренные объяснения, дабы убедить и себя и других в том, что поступки, кажущиеся случайными, совершены со злым умыслом в стремлении нанести ущерб. Теперь такой образ мышления формировался литературой, издаваемой Центральным Комитетом. Она учила народ, как распознавать зловещие, контрреволюционные мотивы, лежащие в основе повседневной жизни. В ней случаи растраты государственных средств, воровства печенья, допущенные в книгах опечатки и учебники с описанными выше текстами представлялись уловками шпионов. Поскольку именно Сталин на февральско-мартовском пленуме призвал «обучаться» разоблачению коварных вражеских методов, едва ли можно сомневаться в том, что он и был главным источником параноидального мышления, усвоить которое должен был народ.

К весне 1937 г. страну затопил мутный поток доносов. Первоначально с ними стали выступать на партийных собраниях, на которых обсуждались материалы февральско-мартовского пленума, особенно речи Сталина.

Для коммунистов опасность стать объектом обвинений была более вероятной, чем для беспартийных, а над высокопоставленными лицами нависла большая угроза, чем над людьми, находившимися на низших ступенях социальной лестницы. Но, как показывают приведенные примеры, чувствовать себя в безопасности не мог никто. Вопреки мрачному юмору тех лет (в одном анекдоте некий человек, отвечая на ночной стук в дверь, говорит находящемуся за ней милиционеру: «Вы ошиблись, коммунисты живут выше») отсутствие партийного билета от ареста и осуждения не защищало. Жертвами пали множество людей, не имеющих никакого отношение к политике. Многие были родственниками арестованных, студентами арестованных профессоров, секретарями арестованных чиновников, подчиненными арестованных офицеров и т. д. и т. п. Таких лиц обвиняли в «контактах» или «семейных связях» с «врагами народа». Так, рабочего завода или служащего учреждения, руководитель и должностные лица которых оказались арестованными как члены вредительской организации, могли обвинить в принадлежности к ней. Обвинения, связанные со служебными связями, помогают объяснить кампании доносов и десятикратное увеличение числа арестов в 1936-1937 гг., о чем сообщил в секретном докладе на XX съезде Хрущев.

На основании п. 10 ст. 58 Уголовного кодекса «пропаганда и агитация» с целью низвержения или подрыва режима, под чем понималось распространение и даже просто хранение литературы подобного содержания, считались преступлением и карались заключением в лагерь на срок от пяти до восьми лет. Многие из-за доносов были обвинены по этой статье, например, за хранение такого «подрывного документа», как завещание Ленина, официально объявленное фальшивкой. По ст. 5, п. 10 за неосторожные высказывания было осуждено много крестьян и рабочих, продавцов, которых товарищи по заключению называли «болтунами»53. Так, в 1937 г. кто-то донес на одного крестьянина, что он когда-то сказал, что до коллективизации, дескать, жил лучше54. На уборщицу в одном правительственном учреждении донесли, что она, подойдя к висевшему на стене портрету Сталина с пыльной тряпкой в руке, сказала: «А теперь, мой дорогой рябенький, я вытру тебе лицо»55. :и. .
– г, айг»г-цг«' и.. !

На судьбе человека мог роковым образом сказаться самый невинный поступок в прошлом или настоящем. Так, на одного человека донесли, что он снимал комнату на даче, принадлежавшей арестованному историку56. Крестьянина, бросившего топор, который случайно попал в лежавший рядом портрет Сталина, арестовали как террориста (п. 8 ст. 58 Уголовного кодекса) и приговорили к восьмилетнему заключению57. На молодого актера, служившего статистом в театре им. Вахтангова и подрабатывавшего себе на жизнь малярными работами в заводском клубе, директор последнего написал донос, в котором обвинил его в неуважении к Сталину, когда тот, крася стену, перевесил портрет Сталина в другое место, поместив его рядом с репинской картиной «Бурлаки». За это он и был арестован58. Вагоновожатая трамвая в Харькове была уволена за то, что ее бывший муж за десять лет до этого подписал письмо оппозиционеров59

На коммунистку Клару Ангилович, которая вела в одном из ленинградских институтов курс теории литературы, студенты донесли, что она троцкистка, поскольку, оценивая диссертацию, посвященную троцкистской школе литературоведения, заметила, что в ней приведено «мало троцкистской литературы»60. Даже на шестидесятилетнюю колхозницу из Подмосковья донесли, что она «троцкистка». Она же была настолько далека от политики и неграмотна, что спутала слово «троцкистка» со словом «трактористка» и в разговоре с сокамерницами заметила: «Да старух и не ставют на трахтор-то...». Будучи приговоренной к десятилетнему тюремному заключению как участница террористической организации, она спросила свою сотоварку (ею оказалась Евгения Гйнзбург): «А что, доченька, слышь-ка, ты тоже, стало быть, трахтистка?»61. Некая Мария Ивановна, жившая уроками семидесятилетняя учительница, задала выучить наизусть стихи из принадлежавшей ей книги издания 1923 г., в которой была помещена не замеченная ею фотография Троцкого. Ее ученик обнаружил этот снимок и показал его классному руководителю, а тот передал книгу в НКВД. Два дня спустя Мария Ивановна навсегда исчезла: ее арестовали за «контрреволюционную троцкистскую деятельность»62.

Описанный случай показывает, как в армию доносчиков вовлекали детей. Прославленный в песнях и литературе Павлик Морозов после своей смерти завоевал место в истории. Его донос преподносился детям в качестве героического примера того, как ценой собственной жизни можно доказать, что преданность государству и Сталину выше сыновнего долга. В изданных за рубежом воспоминаниях певица Галина Вишневская пишет о том, как на пионерских сборах и комсомольских собраниях детям внушали, что, следуя примеру Павлика Морозова, они должны доносить о любых подозрительных событиях: «Дескать, вот, детки, если вы будете паиньками и донесете на папу и маму, то и про вас песенки будут петь»63.

Доносительство снизу инициировалось сверху. Начнем с того, что понятия «сверху» и «снизу» относительны. Республиканские, областные, городские и районные партийные руководители были «выше» народа на их административной территории, но «ниже» Сталина. Закрытое письмо от 29 июля 1936 г., требовавшее распознавать и разоблачать, оказывало на них сильное воздействие, поощряя к большему рвению в деле доносительства. Отклик на это требование можно, в частности, найти в материалах смоленского партархива, где хранится письмо секретаря Козельского райкома партии Петра Деменюка, с которым, как явствует из архивных документов, Сталин поддерживал (как и с секретарями других районов) постоянный контакт через Поскребышева и Особый отдел. Вскоре после получения закрытого письма Деменюк стал писать доносы направо и налево, 1 управляя одни из них в обком партии, а другие — в райотдел

НКВД. Четвертого августа 1936 г. участники расширенного заседания пленума Козельского райкома соревновались друг с другом в изобличении врагов64.

Февральско-мартовский пленум усилил нажим на промежуточные звенья власти, потребовав от них развернуть кампанию доносительства. Тон требований становился все более угрожающим. В опубликованной в «Правде» корреспонденции из Сталинграда обком партии осуждался за то, что в областной комсомольской организации чистка не развертывается, а ее секретарь уже давно покрывает врагов. Отсутствие у областных партийных руководителей рвения при выполнении этих требований вполне понятно. Подчинившись им, они тем самым попали бы под подозрение в длительном покрывательстве врагов.

В других случаях центральный орган партии газета «Правда», играя роль рупора Сталина, критиковала областное партийное руководство, тем самым подталкивая на доносы против него. Так, «Правда» призвала омских коммунистов «во весь голос» высказаться против своих областных рукводителей, возглавляемых товарищем Булатовым, за то, что они защищали троцкистско-бухаринских шпионов, занимавших различные областные посты65. Отсюда становится ясно, почему Жданов (читай — Сталин) высказался на февральско-мартовском пленуме за «внутрипартийную демократию». Под последней понималось не только тайное голосование при выборах в партийные органы, но и наделение рядовых членов партии правом критики своих партийных руководителей на партсобраниях. О подобной возможности они до этого никогда и не помышляли. Прежде партиец не поднимал голоса против маленького Сталина в Омске — товарища Булатова или маленького Сталина в Смоленске — товарища Румянцева. Теперь же, призывая членов партии всерьез воспринимать «внутрипартийную демократию», их мобилизовывали именно на это, т.е. на критику, например, Булатова и других омских руководителей за то, что они не ловят врагов, а сталинградских руководителей —за отсутствие настойчивости в чистке комсомола.

Уничтожение бюрократической элиты в Иванове — пример именно подобного использования «внутрипартийной демократии». Вслед за визитом в Иваново в июне 1937 г. Кагановича и последовавшим одобрением Сталиным его вывода о «зараженности» всей местной партийной и государственной бюрократии журнал «Партийное строительство», редактором которого в то время был Маленков, упрекнул руководителей Ивановского обкома партии за то, что они исключили слишком многих за «пассивность». (Позиция этих партийных чиновников определялась инструкцией Центрального Комитета об обмене в первой половине 1936 г. партийных документов, которая обязывала уделить «главное внимание исключению пассивных лиц, не оправдывающих высокого звания члена партии и проникших в ряды ВКП(б) случайно»66.) Исключенные за «пассивность» члены партии, указывал журнал, оказались стахановцами, которые лишь временно ослабили свое участие в партийной жизни или имели задолженность по партийным взносам. Изгоняя из партии таких честных людей, верных делу Ленина —Сталина, продолжало «Партийное строительство», областной и многие районные партийные комитеты, однако, не разоблачили замаскировавшихся троцкистско-бухаринских диверсантов и шпионов67

Обвинив местных руководителей в исключении «пассивных» и потере бдительности в отношении реальных врагов, журнал приглашал осудить ивановскую верхушку «снизу». Это придало чистке видимость использования рядовыми членами партии своего права на критику в соответствии с принципами «внутрипартийной демократии».

Избрав для подобных показательных, преданных широкой огласке осуждений руководителей ряда регионов, центральная пресса давала всем другим понять, что неспособность обеспечить в находящихся под их управлением районах достаточное число доносов создаст угрозу им самим. Многие, по-видимому, отреагировали на это именно так, как и рассчитывал Сталин. Местные партийные секретари жили, прикусив язык. Оказавшись сами за решеткой, они, как это парадоксально ни звучит, обнаружили, что в некоторых тюремных камерах существовала свобода слова. Теперь они имели возможность рассказать о том, как, будучи еще на свободе, они обязаны были спрашивать рядовых партработников, на какое количество врагов ими были написаны доносы. Тем же, кто в ответ утверждал, что ни о каких врагах он ничего не знает, говорилось: «Если хочешь остаться членом партии, то обязан доносить о ее врагах» .