Чтение онлайн

В конце 30-х годов Джон Скотт попал в Магнитогорске на спектакль «Очная ставка». Действие пьесы начинается в разведывательной школе (явно в Германии), в которой мастера шпионажа Вальтера готовят к внедрению в Советский Союз под именем Ивана Ивановича Иванова. Затем действие переносится в Москву, где Вальтер и совершает преступление, убивая девушку, которая, как он опасался, могла выдать его. (Шпион толкает ее под поезд.)

Но в конце концов заподозрившие его советские граждане сообщают о нем властям. В кабинете следователя Вальтеру устраивают очную ставку с его все еще действующим предшественником шпионом Келлером. Используя их показания друг на друга, следователь вынуждает обоих сознаться. Вальтер-Иванов просит о пощаде, а Келлер, держась вызывающе до конца, говорит: «Решающая битва — впереди. Меня расстреляют, но вы будете разгромлены». На это следователь отвечает: «Победим мы».

Занавес опустился под бурные аплодисменты зрителей49. Пьеса «Очная ставка» пользовалась таким успехом, что по ней был поставлен фильм «Ошибка инженера Ко чина». Он был пущен в прокат в конце 1939 г., т. е. уже после подписания Сталиным пакта с Гитлером, и в нем отсутствовала вводная сцена в Германии, которая была в театральном варианте.

В образах положительных героев и врагов можно различить определенные отголоски психологии самого диктатора. Образ героя наделен чертами идеального Сталина, того Сталина, которого диктатор должен был считать реально существующим, в которого он сам хотел верить и для этого требовал подтверждения этой веры от народа и отражения этой веры в самой сталинской культуре. В образах же врагов мы обнаруживаем черты ненавидимого им самим истинного Сталина — двуличность, склонность к заговорам, лицемерие, хитрость, безмерная жестокость. Все это он, Сталин, проявлял в реальной жизни, но в своем сознании мог воспринимать лишь как стороны характера других людей, т. е. врагов, которым они и приписывались.

Кроме того, образ врага, с которым публика знакомилась в рассказах, романах, пьесах и фильмах, преподносился как непреложная правда о реальных людях. Звучавшие сверху требования быть бдительными, как мы уже убедились, породили захлестнувшую всю страну волну доносов. Арестованных под нажимом следователей или пытками вынуждали с помощью этих же следователей давать сфабрикованные показания о своих преступлениях против государства, которые они на самом деле не совершали. Документы, зафиксировавшие их мифические злодеяния и мотивы, которые к ним якобы привели, представляли собой огромную массу материалов. Историкам следует отнести их к жизненно важной составной части сталинской культуры как культуры, измышляющей врага. Как это ни парадоксально, но и Берия, и другие высшие начальники из карательных органов разделяли такой взгляд. На состоявшихся над ними после смерти Сталина закрытых судах они охарактеризовали протоколы допросов, проведенных Родосом и иже с ним, «истинными произведениями искусства»50.

Ныне стали известны примеры подобного творимого под пытками искусства. Родос заставил Мейерхольда сознаться в том, что с 1923 г. он был британским и японским шпионом, а также троцкистом, проводящим по приказам Рыкова, Бухарина и Томского подрывную работу в театральном искусстве, а в 1936 г. был завербован Ильей Эренбургом (последний никогда не арестовывался) в троцкистскую организацию. Кольцов, согласно его признанию (от него он отказался во время продолжавшегося двадцать минут под председательством Ульриха судебного заседания, заявив, что подписал его лишь после чудовищных пыток), был агентом немецкой, французской и американской разведывательных служб. Бабель, которого взяли 16 мая 1939 г., после ареста Ежова признал, что был «организационно связан» с женой Ежова, участвуя в заговоре против советских руководителей, а также, что Эренбург завербовал его в троцкистскую шпионскую группу, передававшую на Запад через Андре Мальро секретные данные о военной авиации, в эту группу, наряду с другими, якобы входили писатели Леонид Леонов, Валентин Катаев, Всеволод Иванов, Лидия Сейфуллина, Владимир Лидин, кинорежиссеры Эйзенштейн и Александров, актеры Михоэлс и Утесов, а также академик Отто Шмидт. На каждом из них, — а все они были в то время на свободе — лежало, с точки зрения Сталина, темное пятно, и было бы желательным иметь на них компромат, который можно использовать, пожелай Сталин кого-нибудь из них арестовать. Бабеля и Кольцова расстреляли в январе 1940 г. Полученные их родственниками сообщения об этом были выдержаны в духе жуткого эвфемизма: «10 лет дальних лагерей без права переписки».

Литература-невидимка •><»

Матушка Россия находчива. Даже в сталинские времена некоторые ее талантливые сыновья и дочери обладали достаточной силой духа, чтобы идти собственными творческими путями. Они творили тайно ото всех, и никто не знал об этом за исключением, возможно, одного из членов семьи или очень близкого друга. Эти самородки создавали литературу, которая стала всеобщим достоянием лишь спустя много лет, после смерти большинства из них.

В то время как сталинская культура изображала советскую жизнь в ложном свете, начиная с портрета самого Сталина как истинного героя, скрытая от всех литература говорила правду о сталинском периоде.

Для понимания того, какое нужно было мужество, чтобы доверить бумаге свои мысли о феномене сталинизма, следует отметить следующее: террор наносил удары по культуре едва ли меньшей силы, чем по другим сферам общества. Наиболее сильные удары приходились на долю писателей, включая критиков и литературоведов. Пильняк, Бабель, Киршон, Кольцов, Мандельштам — это лишь некоторые из наиболее известных жертв.

Исследования Эдуарда Бельтова показывают, что за весь сталинский период — с начала 30-х по 50-е годы — погибла тысяча писателей и еще около тысячи литераторов сумели выжить в застенках51. В те дни не был в безопасности даже такой лояльный сталинист, как Шолохов. В октябре 1938 г. ему стало известно, что отдел НКВД Вешенского района пытает его арестованных знакомых, добиваясь от них показаний, что он, Шолохов, — контрреволюционер. Узнав об этом, Шолохов с друзьями отправился в Москву, где добился встречи со Сталиным и отпущения грехов52. Но он был исключением.

Однако статистические данные о числе жертв не в силах передать, что означала ситуация в конце 30-х годов для писателя, если он хотел остаться честным человеком. Исчезновение многих писателей вселяло в остававшихся на свободе чувство страха за свою судьбу, еще более усиливающееся при исчезновении родных или близких, а также чувство бессилия, охватывающее при мыслях о судьбе своих родных.

Вкладом в скрытую культуру является дневник специалиста в области классической филологии Ольги Фрейденберг, которая училась, а затем преподавала в Ленинградском институте философии, языка, литературы и истории и состояла в долголетней переписке со своим жившим в Москве двоюродным братом Пастернаком. В 1932 г. новый, молодой директор института Горловский убедил ее создать кафедру классической филологии. В начале 1935 г., когда начался тихий террор, его сняли, и он отправился в Москву для выяснения причин «немилости». Из Москвы Горловский не вернулся.

Четырнадцатого января 1935 г. институтская газета откликнулась на исчезновение Горловского передовой статьей под огромным заголовком, требовавшим «обнажать» мысли людей. Затем началось то, что Фрейденберг в своем дневнике назвала «демагогическим опустошением». Студенты, главным образом рабочего происхождения, интриговали против других студентов — прежде всего выходцев из нерабочих семей, доносили на них.

В своем дневнике Фрейденберг писала, что никому из тех, кто не жил в сталинскую эпоху, не дано судить о страхе неопределенности, в котором жили люди. Жизнь людей, делилась она своими мыслями, отравляют тайно, невидимо; преследуют так, как преследовали в пору Средневековья ведьм и колдунов.

Представляя доносительство патриотическим актом и тем самым поощряя его, Сталин и сталинизм не только плодили посредственностей, но и воспитывали в людях самые дурные качества — зависть, озлобленность, склонность к интригам. Фрейденберг особенно потрясло выступление Сталина по вопросам языкознания в 1950 г., опрокинувшее все то, что до тех пор считалось в этой области ортодоксальным, и ударившее по всем остальным гуманитарным наукам. В дневнике она описывала ужас повседневной жизни. Куда ни посмотришь, писала она, во всех учреждениях, во всех домах — повсюду склоки. Они влекут за собой низменную мелкую вражду, бессмысленную озлобленность, порождающую пустое интриганство, грязное натравливание одной клики на другую. Они процветают на клевете, доносительстве, слежке, злословии, разжигании низменных страстей. «Склока — это альфа и омега нашей политики»53.

Еще одним вкладом в невидимую, скрытую культуру стала повесть «Софья Петровна», написанная в Ленинграде Лидией Чуковской в 1939-1940 гг. Эта душераздирающая повесть о том, как сталинский террор превратил в ад жизнь множества простых, подобных Софье Петровне людей, хранилась в годы войны в надежных руках и в 1965 г. была опубликована за рубежом под названием «Опустелый дом». Чуковская дожила до того времени, когда роман был напечатан в 1988 г. в советском журнале «Нева».

В Ленинграде в числе понесших тяжелую потерю матерей была и близкая подруга Чуковской — Анна Ахматова, величайшая поэтесса России. Ее муж Николай Гумилев (тоже поэт), служивший офицером в годы Первой мировой войны, был расстрелян в 1921 г. по ложномуобвинению в монархическом заговоре против большевистского режима. В пору тихого террора в 1935 г. ее сын Лев Гумилев был арестован и сослан в лагерь, освобожден примерно через год, а затем вновь арестован в 1938 г. и выпущен на свободу лишь в 1956 г.