Чтение онлайн

Чуть ли не синхронно со сталинскими заботами о своих виднейших военачальниках доктор Геббельс — комиссар обороны Берлина — затребовал у Генштаба вермахта их досье. Вглядываясь в портреты и прочитав биографии, он записал в своем дневнике: «Эти маршалы и генералы почти все не старше 50 лет. С богатой политико-революционной деятельностью за плечами, убежденные большевики, исключительно энергичные люди, и по их лицам видно, что народного они корня… Словом, приходится прийти к неприятному убеждению, что военное руководство Советского Союза состоит из лучших, чем наше, классов…».

Если в военных делах все шло из рук вон плохо, в политическом отношении у немцев оставались некоторые козыри. Гитлер и Геббельс уже давно продумали тактику последнего шанса: попытаться продержаться до самого конца и разыграть спекулятивную карту идеологических разногласий между западными державами и русскими.

Помимо них отдельные высокопоставленные нацистские деятели довольно давно помышляли о том же. Если верить Шелленбергу, еще в начале августа 1942 года он озадачил рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера предложением всегда иметь наготове запасный вариант решения, даже находясь как будто на вершине могущества. С неумолимой ясностью Шелленберг якобы сознавал, что мирные переговоры возможны лишь в том случае, если предварительно будет остановлена машина нацистского террора, потушены газовые печи и выпущены на свободу узники концентрационных лагерей. Лишь в последние месяцы войны подобное начали понимать и другие предводители германского рейха.

О договоренностях своего ближайшего сотрудника Гиммлера с Шелленбергом фюрер не догадывался, но переговоры, начавшиеся 8 марта 1945 в нейтральной Швейцарии, в Берне, группенфюрером СС Вольфом с западными представителями, несомненно, были им санкционированы. На этой почве между союзниками разгорелись серьезные дискуссии, что было выгодно немцам.

Русская сторона открыто заподозрила США и Англию в том, что они пытаются вести сепаратные политические переговоры с Германией в ущерб военным интересам СССР.

7 апреля Сталин в предпоследнем послании президенту Рузвельту отмечал: «Трудно согласиться с тем, что отсутствие сопротивления со стороны немцев на западном фронте объясняется только лишь тем, что они оказались разбитыми. У немцев имеется на восточном фронте 147 дивизий. Они могли бы без ущерба для своего дела снять с восточного фронта 15-20 дивизий и перебросить их на помощь своим войскам на западном фронте. Однако немцы этого не сделали и не делают. Они продолжают с остервенением драться с русскими за какую-то малоизвестную станцию Земляницу в Чехословакии, которая им столь же нужна, как мертвому припарки, но безо всякого сопротивления сдают такие важные города в центре Германии, как Оснабрюк, Мангейм, Кассель. Согласитесь, что такое поведение немцев является более чем странным и непонятным».

Вынудив оправдываться Рузвельта вкупе с Черчиллем, Сталин затем сбавил тон речи, вследствие чего «Кроссворд» (условное британское обозначение переговоров в Берне) был посчитан неким малосущественным недоразумением.

13 апреля советский лидер получил от президента Рузвельта последнее послание за его подписью: «Благодарю Вас за Ваше искренне пояснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как сейчас представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы. Во всяком случае, не должно быть взаимного недоверия и незначительного недоразумения такого характера не должны возникать в будущем. Я уверен, что, когда наши армии установят контакт в Германии и объединятся в полностью скоординированном наступлении, нацистские армии распадутся».

Когда Сталин читал эти строки, президента США уже не было в живых. Получив скорбное известие, он отреагировал немедленно, выражениями самого искреннего соболезнования от себя лично и от имени Советского Правительства. «Американский народ и Объединенные Нации потеряли в лице Франклина Рузвельта величайшего политика мирового масштаба и глашатая организации мира и безопасности после войны», — дал самую лестную оценку его личности, отнюдь не склонный к высокопарным выражениям, Сталин. Он явно был искренен в своей печали.

Реакция Гитлера являла собой полную противоположность. Фюрер пришел в состояние неописуемой эйфории. В подземном бункере имперской канцелярии, где последние месяцы безвылазно обитал Гитлер и самые близкие к нему лица, рекой.полилось шампанское. И он сам отважился пригубить пенистого напитка. Приближенные фюрера, проникшиеся его настроением, тут же начали сравнивать ситуацию с положением, сложившимся после смерти русской императрицы Елизаветы во время Семилетней войны. Ее уход из жизни буквально спас от гибели уже собравшегося принять яд прусского короля Фридриха II, прозванного Великим.

Аналогия напрашивалась сама собой. Однако чуда не произошло. Кончина Рузвельта ничего не изменила. Хотя заменивший его Гарри Трумэн и особенно Черчилль были больше склонны к сотрудничеству с немцами и даже повернуть оружие против русских.

Но огромная слава Сталина во всем мире и общественное мнение в родных странах не позволяли им высказать столь авантюрные потаенные мысли без риска лишиться премьерских кресел.

16 апреля советские войска приступили к ликвидации армий вермахта, защищавших подступы к Берлину. К дню рождения фюрера (20 апреля) русские войска соревновались в стремлении первыми поздравить его с личным праздником. Шквал огня из двадцати тысяч орудийных стволов обрушился на немецкие позиции в районе Зееловских высот. Только в один из дней русская артиллерия обрушила на голову противника 2450 вагонов снарядов или около 100 тысяч тонн металла. Грохот орудийной канонады и разрывы от авиабомб были уже слышны довольно хорошо под землей. Фюрер продолжал неистовствовать с требованиями жестокости к своим противникам и отдавать приказы, все более суровые.

Седовласого адмирала Вильгельма Канариса, бывшего шефа военной разведки (Абвер) — внутренне упорного противника нацизма, подвергли особенно мучительной казни в концлагере Флоссенбург. «Его медленно душили проволочной петлей, затем снова возвращали к жизни, снова допрашивали, после чего снова душили, в общей сложности шесть раз».

18 апреля, когда остатки его воинства еще остервенело оборонялись, тешивший себя иллюзиями Гитлер вызвал к себе генерала Вольфа. Он подтвердил категорический запрет на продолжение переговоров о перемирии не только на итальянском фронте, но и вообще с союзниками.

Канонада все усиливалась, советские солдаты вплотную приближались к окраинам Берлина. После празднования дня рождения фюрера, если можно так выразиться, начался великий исход.

Рейхсмаршал Герман Геринг, тщательно маскируя вожделения, улетел самолетом в Оберзальцберг. Рейхсфюрер СС Гиммлер отправился в Любек, где посредством шведского графа Бернадотта и Шелленберга намеревался продолжить тайные переговоры с англо-американцами. Чиновники высшего и среднего звеньев партийно-государственного аппарата под любыми предлогами спешно покидали рейхсканцелярию и Берлин. Из ближайшего окружения Гитлера с ним рядом оставались лишь Мартин Борман и Геббельс, а также Риббентроп.

Внешнему миру Геббельс по радио сообщил, что фюрер находится в Берлине, что он никогда не оставит столицу рейха и будет защищать ее до конца. Гитлер, у которого под ружьем все еще продолжало находиться почти 6 миллионов солдат, едва ли контролировал продвижение хотя бы одного полка. Но сам он не осознавал этого до последнего момента и продолжал отдавать невыполнимые приказы. На совещании 22 апреля Гитлер, сообразив, что его последние указания остались неисполненными, пришел в неописуемую ярость. В течение трех часов участников бросало в дрожь и трепет, а когда им, наконец, разрешили разойтись, многие ушли навсегда.