Чтение онлайн

«Михайлов… стал устраивать нелегальные собрания, на которых выступал Медведев (один из лидеров запрещённой «рабочей оппозиции». — Ю.Ж.) с речами против Центрального комитета, причём в этих речах товарищ Зиновьев назывался руководителем грядущего движения против Центрального комитета, вождём, который должен, в конце концов, положить существующий Центральный комитет на обе лопатки».

Подобрав таким оригинальным образом «улики» против Зиновьева, должные произвести впечатление на участников пленума, Куйбышев пошёл дальше. Рассказал ещё и о некоем шифре, которым, по его утверждению, фракционеры пользовались в переписке между собой. Поведал, что Михайлов и Шугаев, а также преподаватель политэкономии московской Сельскохозяйственной академии Гаршенин занимались тайным распространением «тенденциозно подобранных» документов ЦК, призванных «дискредитировать ЦК и отдельных его руководителей».

Куйбышев ограничился сообщением самого факта распространения. Янсон перечислил эти документы: письмо Луначарского к Троцкому (без даты), заявление Каменева и Зиновьева в ПБ от 14 апреля, заявление Троцкого в ПБ от 13 апреля, заявление Рыкова членам ЦК от 27 апреля, замечания Сталина членам ЦК от 24 апреля, речь Каменева на пленуме 7 апреля, речь Зиновьева на том же пленуме. Все материалы свежие, текущего года. Видимо, только поэтому Янсон не стал цитировать их и объяснять, в чём же их тенденциозность.

Разумеется, сообщённых «эпизодов» никак не могло хватить для доказательства того, что Куйбышев назвал «фактом организации всесоюзной фракции». Поэтому и ему, и Янсону пришлось обильно насыщать свои выступления цитированием того, что не имело ни малейшего отношения к делу, — выступлений Зиновьева и Каменева и год, и два назад с осуждением троцкистской оппозиции, откровенно антипартийных заявлений Антонова-Овсеенко 1923 года…

Но главным в докладе и содокладе стало просто обличение Зиновьева. За то, что тот «ни разу не отмежевался от своих единомышленников, не противопоставил себя им и, по-видимому, не дал им директив о прекращении этой гибельной для партии фракционной борьбы».

Хотя Куйбышев так и не смог привести достаточно веские неопровержимые доказательства существования нелегальной всесоюзной фракционной организации Зиновьева, всё же резюмировал: «Мы считаем, что, возлагая ответственность на товарища Зиновьева, пленум ЦК и ЦКК должен сделать соответствующие выводы… Если мы будем тверды, если мы не проявим колебаний, если мы от имени всей партии заявим о том, что партия не допустит существования фракций и групп, что партия накажет всякие раскольнические шаги, то этим мы гарантируем подчинение меньшинства большинству независимо от того, хочет или не хочет этого оппозиция» [249] .

Цель была указана, задание дано. И всё же члены ЦК и ЦКК поначалу не сумели сразу сориентироваться. Первый же выступивший в прениях секретарь Пермского окружкома К.В.Рындин о Зиновьеве не вспомнил. Праведный гнев обрушил на фракционность. «В чём идейное содержание оппозиции? — воскликнул он. Для всех это ясно после настоящего пленума — ревизия ленинизма. Доказывать это после последнего пленума нечего». И потребовал: «Нужно Лашевича из партии гнать!» Так же расценил происходящее и секретарь Московского комитета В.А.Котов. Предложил применить столь же строгое наказание и для Беленького [250] .

Всё изменилось после того, как на трибуну поднялся Троцкий и прочитал «Заявление», включая и «Дополнительные замечания» двенадцати — документ, который с этого момента стал называться всеми декларацией оппозиции. Читал его Троцкий более пятидесяти минут, потому что его непрерывно прерывали дурацкими вопросами, злыми репликами и просто выкриками из зала.

Рудзутак, поднявшийся на трибуну сразу же после Троцкого, поспешил выразить, как он полагал, общее мнение участников пленума. «Я думаю, — заявил он, — что для всякого члена Центрального комитета, для всякого члена Центральной контрольной комиссии и для всякого члена партии, до которого пойдёт этот документ, ясно, что это — платформа против нашей Всесоюзной коммунистической большевистской партии. И оглашение этого документа здесь — это первый шаг к расколу партии».

Можно смело утверждать, что в негодование Рудзутака привело далеко не всё содержание декларации. «В этой новой программе, — счёл он необходимым отметить, — понадёргано всё то положительное, что принято нашей партией. Вопрос об индустриализации, вопрос о политике в деревне повторяются до некоторой степени в этой платформе почти буквально, теми же словами, которыми это было принято в наших партийных решениях».

Но ничего не сказав о содержании «Дополнительных замечаний», почему-то заговорил о предложенном Каменеве плане хлебофуражных заготовок, накануне уже обсуждённом и поддержанном. Завершил же Рудзутак выступление весьма странно. Проигнорировав всё, им же ранее сказанное, он грозно констатировал: «Новая фракция занесла руку над единством партии» [251] . Под этой угрозой он, несомненно, и подразумевал содержание «Дополнительных замечаний».

Следующий участник прений, Угланов, поступил таким же образом. Не вдаваясь ни в суть, ни в детали декларации, заявил: «Я предлагаю эту фракционную раскольническую платформу, которую огласил товарищ Троцкий, подписанную десятью (Угланов либо оговорился, либо на слух неверно подсчитал соавторов. — Ю.Ж.), как унижающую достоинство нашей партии отвергнуть и в стенограмму пленума не включать» [252] .

Председательствующий Рыков поспешил поставить на голосование предложение Угланова, получившее одобрение абсолютного большинства: против высказалось только 11 человек. И зачитал решение: «Документ, оглашённый Троцким, как не относящийся к этому пункту порядка дня пленума с дискуссии снимается» [253] .

Выступил и Лашевич, разуверившийся в том, что его письменное обращение дойдёт до членов ЦК и ЦКК. Отверг все обвинения, кроме одного — доклада, сделанного им на нелегальном собрании. А завершая речь, смело сказал: «В области политической я целиком и полностью присоединяюсь к тому, что прочитал товарищ Троцкий» [254] .

Следующим получил слово Зиновьев. Понимая, что теперь-то ему терять больше нечего, решил сделать то, что не мог при всём желании Троцкий. Подтвердить «Дополнительные замечания» конкретными фактами, неизвестными большинству членов ЦК и ЦКК, раскрыв партийные тайны. Он настолько заинтересовал всех разоблачениями закулисной деятельности ПБ, что выступление его прошло на редкость спокойно.

Сначала Зиновьев произнёс ритуальные слова покаяния, а затем сказал: «Я не буду останавливаться на тех мелких обвинениях, которые здесь высказывались товарищем Куйбышевым и товарищем Ян-соном. Это абсолютная ерунда — всё то, что здесь говорили». И перешёл к тому, что безуспешно пыталась доказать Крупская.

«Мы (большинство ПБ. — Ю.Ж.) образовали фракцию, вполне организованную с 1924 года… 17–19 августа 1924 года состоялось совещание членов ЦК и ЦКК, которое окончательно оформило фракционную семёрку. Это совещание состояло из следующих товарищей: Сталин, Рыков, Томский, Бухарин, Калинин, Каменев, Зиновьев, Рудзутак, Ворошилов, Угланов, Микоян, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев и некоторые другие товарищи. Это был фракционный пленум… На этом пленуме фракции была избрана семёрка в составе шести членов Политбюро тогдашнего состава — без товарища Троцкого — и Куйбышев. Кандидатами были намечены товарищ Молотов, покойный товарищ Фрунзе и теперь покойный товарищ Дзержинский, товарищ Угланов.

Эта фракционная семёрка была фактически Центральным комитетом нашей партии в продолжение двух лет. Она собиралась каждый вторник, иногда и чаще. Перед пленумом ЦК собирался фракционный пленум, состоявший из перечисленных, который потом расширялся за счёт некоторых других товарищей… Не участвовали во фракционном пленуме не только товарищ Троцкий и его ближайшие единомышленники, но и целый ряд других членов ЦК и ЦКК.

Эта фракционная семёрка… имела свою „конституцию”, согласно которой по требованию одного члена она созывалась немедленно, любой вопрос с порядка дня ПБ снимался. Эта фракционная семёрка составляла порядок дня ПБ и предварительно его обсуждала… Эта фракция была фактическим пленумом: она распределяла людей, она обсуждала вовсе не только вопросы, по которым мы расходились с товарищем Троцким, она обсуждала всю жизнь партии вплоть до иностранной политики… Конечно, мы были убеждены, и я в том числе, что мы действуем в интересах партии».