Чтение онлайн

Судя по всему, оппозиционеры перешли Рубикон. Все прежние разногласия для них отошли на задний план. Уступили место откровенному стремлению любой ценой удержаться у власти, которая явно ускользала от них. Ну, а сенсационное разоблачение «раскрытого» ими тайного плана Сталина захватить руководство в партии — плана, который якобы уже последовательно осуществлялся, — должно было оправдать их собственные устремления. Они, мол, оказались вынужденными, обусловленными только заботой о будущем партии, которой угрожал «сдвиг с классовой линии». То же, как они были уверены, подтвердил бы и предсказанный ими вывод из состава ПБ очередной «жертвы» сталинского заговора Зиновьева.

«Дополнительные замечания» поставили председателя ЦКК В.В.Куйбышева и его фактического заместителя, секретаря партколлегии ЦКК Н.М.Янсона, докладчика и содокладчика на пленуме по делу Лашевича, в безвыходное положение. Теперь им не оставалось ничего иного, как подтвердить предсказанное оппозиционерами и действительно сосредоточить всё внимание, всю критику только на Зиновьеве. В противном случае авторы разоблачений могли бы считать, что нашли самое эффективное средство воздействия на большинство, спасли главу Коминтерна.

И доклад Куйбышева, и содоклад Янсона показали, что решение обрушить критику только на Зиновьева было принято поспешно, в последнюю минуту, только после получения Рыковым «Дополнительных замечаний» 20 июля, а не до того. Подтверждает такое предположение полное отсутствие в их выступлениях прямых или сколько-нибудь весомых доказательств существования зиновьевской фракционной организации. Тех самых, которые, имей ЦКК хоть несколько дней, непременно нашлись бы.

Выступавшие более двух часов Куйбышев и Янсон смогли назвать всего пятнадцать человек, которых можно было бы отнести к зиновьевской оппозиции. Причём дело двоих — сотрудников аппарата ИККИ А.Я.Гуральского и В.Вуйовича — рассматривалось ещё в январе 1926 года и основывалось только на доносе немецкой коммунистки Г.Гесслер, которая среди прочего и сообщила, но с чужих слов, о существовании «оппозиционных замыслов» у Зиновьева.

Дело ещё семерых, главными из которых сочли М.М. Лашевича — заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам, Г.Я. Беленького — сотрудника Агитпропа ИККИ, а прежде секретаря Краснопресненского райкома партии Москвы, И.С. Чернышёва — заместителя директора московского деревообделочного завода, ранее председателя Краснопресненского райисполкома Москвы, и Б.Г. Шапиро — инструктора Московского комитета партии, обвинённых в организации 6 июня 1926 года нелегального собрания под Москвой, ЦКК уже рассмотрела, приняв 12 июня соответствующее постановление.

Единственным доказательством их вины стали показания некоего рабочего, а скорее всего осведомителя ОГПУ, Васильева, утверждавшего, что Лашевич ещё и выступил «от имени оппозиции с докладом, извращавшим положение в партии, сообщил… ложные сведения о политике партии, восстанавливал слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитировал руководящий состав ВКП(б), призывал к борьбе против большинства партии фракционными подпольными методами» [247] .

Обратившись письменно к участникам пленума, Лашевич не стал скрывать, что, беседуя с пришедшими на собрание, излагал позицию не свою, а действительно меньшинства — позицию по ключевым вопросам, требующим от партии ответа: «Вспомним, что было совсем недавно. Перед XIV съездом и во время его мы спорили с большинством о том, есть ли вообще кулак, сколько его, мирно ли «врастает» он в социализм. Эти споры закончились решением съезда принять политическую директиву генерального секретаря партии «сосредоточить огонь» по тем, кто якобы преувеличивает кулацкую опасность. Эта директива была выполнена… но кулацкая опасность от этого не уменьшилась, партийные массы были этим дезорганизованы…

Вопрос об индустриализации нельзя отделить от нашей общей политики в деревне. Одно из двух: либо наше пролетарское государство изыщет возможность максимально сосредоточить в своих руках материальные ресурсы страны для этой цели, либо надо отказаться от необходимого темпа в этой работе. Такая линия сопротивления, то есть сокращения темпа капитального строительства, ставит под вопрос не только индустриализацию, но и просто обновление нашего основного капитала. Без крупных затрат мы не только не можем провести индустриализацию, то есть шагнуть далеко за пределы нашей дореволюционной техники и экономики, мы даже не можем вытеснить ту изношенность в основном капитале, который нам достался по наследству от старых хозяев. Вопрос о дальнейшем развитии нашей промышленности есть решающий вопрос. И он тесно связан со сроками. От темпа многое зависит. А тот или иной темп зависит от той или иной нашей политики».

Говорил Лашевич, по его собственному признанию, и о положении в партии: «Молчать, а если хочешь говорить, то только по шпаргалке — вот лозунг, красной нитью проходящий через всю жизнь партии. Одни подчиняются этому лозунгу за совесть, думая, что это и есть высшая степень социалистической культуры Другие, более многочисленные, — за страх. Третьи просто опускают руки, замыкаясь в скорлупу тех обязанностей, которые они несут. Апатия, «голосование ногами», голосование способами «физкультуры», казёнщина, тусклость, отсутствие живой мысли — вот результат наших внутренних отношений».

Завершил же Лашевич своё выступление такими словами: «Вместо того, чтобы ясно ответить на все эти больные вопросы партийной жизни, нас пробуют запугать фразами о том, что, сближаясь с товарищами Троцким, Пятаковым, И.Н. Смирновым (нарком почт и телеграфов. — Ю.Ж.) и другими товарищами, мы якобы грозим единству партии» [248] .

Прямо не отвергая все наветы, Лашевич ни слова не сказал о приписанной ему Васильевым «дискредитации партийного руководства», о каких-либо «призывах к подпольной фракционной борьбе с большинством». Даже не стал комментировать такого рода обвинения.

Беленькому, помимо организации нелегального собрания, ЦКК предъявила обвинение ещё и в поездке в Одессу. Во встрече со старой знакомой Б. Гуревич. Якобы он говорил ей, что «Сталин не может руководить партией, он ещё не дорос до этого, а товарищ Ленин давал худшую характеристику товарищу Сталину. Надо, чтобы партией управляли все старые большевики», намекал, что «выступает от имени Зиновьева и Каменева», да ещё привёз с собой стенограмму речи Зиновьева на последнем, апрельском пленуме. Об этом третий участник разговора, Орлёнок, поспешил довести до сведения ЦКК компартии Украины.

Невозможно усомниться, что только для искусственного расширения зиновьевской организации докладчики приписали к ней троих в недавнем прошлом ультралевых радикалов, уже исключавшихся из партии, но восстановленных после раскаяния и работавших в Москве инженера И.П.Шугаева — участника «рабочей оппозиции», директора завода огнетушителей М.Ф. Михайлова, входившего в «рабочую группу РКП», а также нижегородца В.К.Яцека, состоявшего в группе «Рабочая правда». Именно их, хотя в силу убеждений они всегда являлись непримиримыми идейными противниками ПБ в целом и Зиновьева в частности. Зато такой ход позволил Куйбышеву и Янсону обильно цитировать то, что те никак не могли сказать, но что им приписывали осведомители и доносчики. «Шугаев в разговорах с беспартийными призывал их к борьбе с советской властью… (говорил, что) скоро застреляют пулемёт, скоро начнётся новая революция, новая гражданская война. И эту пулемётную стрельбу он приноравливал к тому моменту, когда новой оппозиции удастся разложить партию».