Чтение онлайн

СССР в 1968-м пребывал на подъеме. Больше трех лет страна отдыхала от самодурств отставного персека КПСС. В 1964 году в СССР в великую моду вошел хоккей, блистала тройка нападения «Александров – Альметов – Локтев». Неудивительно, что на смену раскритикованному «волюнтаристу» и «звонарю» Хрущеву явился триумвират «Косыгин – Брежнев – Подгорный». Косыгинского импульса хватило на десятилетие успешного развития. К власти – в большие и малые кабинеты – пришло поколение настоящих фронтовиков. В 1965 году с небывалым размахом отметили День Победы, который отныне стал красным днем календаря. Тогда же впервые на телевидении и по радио объявили скорбную минуту молчания в память о павших на фронтах Великой Отечественной. Показатели по продолжительности жизни в те годы были лучшими в истории нашей страны. Готовилось освоение сибирских нефтегазовых месторождений. Советская власть была великим экспериментом, во время которого никогда не было недостатка в громких достижениях и опасных проблемах. Но именно в 1964—1968-м атмосфера в стране, которая знала цену мирной жизни, стала для большинства граждан оптимистической.

В социалистическом лагере союзников СССР не обходилось без противоречий. С хрущевских времен разладились отношения с Албанией. Своенравие проявляли Югославия и Румыния. И все-таки воля Кремля задавала тон в Восточной Европе, ограничивая суверенитет соцстран логикой военно-политического союза. Сильное впечатление произвели венгерские события 1956 года: в СССР поняли, что в новых классовых боях коммунисты могут оказаться перед угрозой резни, а в социалистических столицах лишний раз убедились в том, что военная мощь Москвы – решающий козырь в политической игре. Правда, если верить Солженицыну, население СССР к 68-му году не должно было превышать население Венгрии и ЧССР: слишком многие были расстреляны и угнаны в ГУЛАГ, не говоря уж о военных потерях. Соответственно, и Вооруженные силы обезлюдевшего СССР не могли представлять угрозу для венгров и чехов. Но не будем брать в расчет курьезные измышления антисоветской пропаганды.

После «хрущевских» ХХ и ХХII съездов КПСС европейские противники коммунизма, а также извечные борцы с имперскими амбициями России получили действенное оружие прямо из рук «нашего дорогого Никиты Сергеевича». Это оружие – антисталинизм. Мы сами едва не прокляли эпоху, которая превратила Советский Союз в сверхдержаву, дала нам гарантии внешнеполитического влияния и военной неуязвимости. Хрущев самонадеянно намеревался пользоваться «завоеваниями Сталина», разрушая памятники генералиссимусу. Либерально настроенная чешская интеллигенция отныне безбоязненно клеймила все, что связано с именем Сталина, включая выпестованную Сталиным «партию Готвальда». В СССР пытались сгладить неосмотрительность Хрущева. Время от времени на высшем уровне заходила речь о реабилитации Сталина. Консервативное большинство в Политбюро побоялось реабилитации как очередного «шараханья». Но, по крайней мере, развенчание Сталина удалось остановить.

В ЧССР 1968-й год начался с отставки Антонина Новотного – президента республики и первого секретаря ЦК. Москва одобрила уход политика, который ассоциировался с хрущевским временем. Брежнев и Суслов крепко запомнили, что в 1964-м Новотный не приветствовал смещение Хрущева. Первым секретарем ЦК КПЧ стал партийный вождь Словакии Александр Дубчек. Дубчек много лет жил в СССР, учился в московской высшей партшколе. Брежнев с радушной фамильярностью называл его «Сашей». Но мягкость Дубчека, на которую рассчитывал Брежнев, пошла на пользу прозападным силам в ЧССР. Свобода слова, ослабление цензуры… – общественность бурлила, и выше всех, конечно, взмывали самые сладкоречивые популисты. В конце марта 1968-го в Москве уже не просто с тревогой следили за пражскими «шалунами»: из недр Старой площади вышел четкий документ: «В Чехословакии ширятся выступления безответственных элементов, требующих создать «официальную оппозицию», проявлять «терпимость» к различным антисоциалистическим взглядам и теориям. Неправильно освещается прошлый опыт социалистического строительства, выдвигаются предложения об особом чехословацком пути к социализму, который противопоставляется опыту других социалистических стран, делаются попытки бросить тень на внешнеполитический курс Чехословакии и подчеркивается необходимость проведения «самостоятельной» внешней политики. Раздаются призывы к созданию частных предприятий, отказу от плановой системы, расширению связей с Западом. Более того, в ряде газет, по радио и телевидению пропагандируются призывы «к полному отделению партии от государства», к возврату ЧССР к буржуазной республике Масарика и Бенеша, превращению ЧССР в «открытое общество» и другие…». На встрече руководителей шести социалистических стран Дубчеку пришлось выслушать резкую критику из уст руководителей ГДР и ПНР – Ульбрихта и Гомулки. Более компромиссно выступил Брежнев, но и он произнес резкие слова, определив путь обновленного социализма как тупиковый. Консерваторы были правы: либералы перехватывали инициативу у партии Дубчека, а социализм в Чехословакии и впрямь оказался перед угрозой демонтажа. Варшавский договор не казался, а был серьезным военным союзом, и Москва не имела права манкировать безопасностью страны, рисковать хрупким равновесием в «холодной войне». Советские политики сделали ставку на раскол в политической элите ЧССР, пришло время осторожных контактов с левыми коммунистами, словаками Индрой и Биляком.

4 мая в Москве Брежнев встретился с Дубчеком. Открыто звучали слова об усилении антисоциалистических сил в Чехословакии, о контрреволюции.

Важной демонстрацией силы были учения ОВД, прошедшие в последней декаде июня на территории ЧССР. Аккурат во время учений в Праге вышел в свет манифест реформаторских сил «Две тысячи слов», обращенный к народам Чехословакии. Столь страстный монолог написал журналист Людвиг Вацулик. Это было завуалированное руководство к сопротивлению, к борьбе за новую Чехословакию: «Наступает лето с каникулами и отпусками, когда мы по старой привычке захотим все бросить. Но право же, наши уважаемые противники не позволят себе отдыха, они начнут мобилизовывать своих людей, тех, которые обязаны им, с тем, чтобы уже сейчас обеспечить себе спокойное Рождество». Вацулик в манифесте обращался ко всем слоям общества, но это был типично элитарный документ, который подписали, главным образом, представители творческого, научного и спортивного истеблишмента. Такие, как олимпийская чемпионка по спортивной гимнастике Вера Чеславска, инженер и известный путешественник Иржи Ганзелка, математик академик Б. Будховский.

На варшавскую встречу руководителей братских партий Дубчек сотоварищи не явились. Посланцы ГДР, Польши и Болгарии оказались самыми суровыми критиками пражской весны. Брежнев произнес важные слова о коллективной ответственности партий за судьбу социализма, которая превыше государственных суверенитетов. Очень скоро на Западе этот принцип назовут «доктриной Брежнева», ею будут пугать, добиваясь от парламентов повышения военных бюджетов. Многим и в ГДР, и в ПНР, и в НРБ, и в СССР казалось, что чешский узел давно пора разрубать в стиле Александра Македонского, мечом и большими фалангами.

На заседаниях Политбюро наиболее мягкую позицию занимали вожди – Брежнев и Косыгин. Ястребами, сторонниками жестких мер выглядели споривший с Косыгиным Андропов, Мазуров, Шелест, Устинов. Косыгин и Брежнев говорили о необходимости новой встречи с чехословацкими товарищами. Андропов спорил с Косыгиным: «Я считаю, что в практическом плане эта встреча мало что даст, и в связи с этим вы зря, Алексей Николаевич, наступаете на меня, – сказал он. – Они сейчас борются за свою шкуру, и борются с остервенением… Правые во главе с Дубчеком стоят твердо на своей платформе. И готовимся не только мы, а готовятся и они, и готовятся тщательно. Они и сейчас готовят рабочий класс, рабочую милицию. Все идет против нас».

Косыгин в долгу никогда не оставался:

«Я хотел бы также ответить товарищу Андропову. Я на вас не наступаю, наоборот, наступаете вы. На мой взгляд, они борются не за свою собственную шкуру, они борются за социал-демократическую программу. Вот суть их борьбы. Они борются с остервенением, но за ясные для них цели, чтобы превратить на первых порах Чехословакию в Югославию, а затем во что-то похожее на Австрию».

Суслов опасался «правого дунайского уклона», гипотетического союза ЧССР, Югославии и Румынии. Проверенных прорабов реального социализма раздражала и популярность чешской линии среди западноевропейских коммунистов. Рассказы о поднимающем голову фашизме были пропагандистским преувеличением, но некоторые эпизоды «весенней Праги» давали основания к таким страшилкам. Антикоммунисты почувствовали безнаказанность, случались и расправы над просоветски настроенными партийцами. Двадцать послевоенных лет раскололи страну, и отверженные жестоко мстили строителям социалистической Чехословакии. Нежелательных для «социализма с человеческим лицом», неугодных либеральной жандармерии умело компрометировали и уничтожали. Коллективные письма рабочих против либеральных перемен журналисты весело осмеивали. 99 рабочих завода «Авто-Прага» написали открытое письмо в московскую «Правду», в котором выразили солидарность с Советским Союзом. В чехословацкой печати их называли предателями. Им угрожали в анонимных письмах.

Появились призывы к расправам над сотрудниками милиции.

Сотни тысяч листовок появлялись в городах, на крупных предприятиях: «Поднимайте беспощадную борьбу с коммунистами! Выбивайте власть из их рук!». И даже: «Не щадите их жизней!». На площадях собирали подписи под воззванием о роспуске народной милиции. Открылись шлюзы для западной массовой культуры, в особенности – для новейших молодежных течений, которые захватывали подростков. Молодежь превращали в сплоченную антикоммунистическую силу. Либеральная интеллигенция умело льстила молодежи, искушала идеями свободы, возбуждала политические страсти. Пресса стала яростно революционной – или, если угодно, контрреволюционной. «Шпигель» писал тогда: «Настоящая оппозиционная партия в Чехословакии уже существует – это пресса». Популярны были фантастические, несправедливые заявления о невыгодности торговли с СССР. Возникали организации – штабы будущего захвата власти: «Клуб беспартийных писателей», «Клуб-231», «В защиту прав человека». Генеральный секретарь пражского «Клуба-231» говаривал так: «Самый лучший коммунист – это мертвый коммунист. Если он еще жив – ему надо выдернуть ноги!». Журналисты (например, Ян Вечержа) утверждали, что предприниматель должен перехватить инициативу у пролетария, стать ключевой фигурой в стране.

Число туристов из западных стран в ЧССР удвоилось. Советские источники утверждали, что Чехословакия наводнена шпионами из стран НАТО. Так это или не так, но в крайне правой американской прессе обозначалась такая трактовка чешских событий: «Чехословакия превратилась бы в коридор, по которому войска Запада смогли бы подойти прямо к порогу России». В ФРГ были заинтересованы в расшатывании социалистического блока – и уже грезили об уничтожении ГДР. «Советскому стремлению сохранить статус-кво в Европе должна противостоять решимость Запада изменить этот статус… Только таким способом мы сможем добиться восстановления страны», – это слова канцлера ФРГ Курта Кизингера.

Мог ли Советский Союз допустить такое развитие событий? Ученики Сталина знали, что слабых бьют и капитулянтов История умножает на ноль. Брежнев не был ястребом, не был даже просто классическим жестким руководителем. Но фронтовое поколение, которое за ним стояло, умело себя защищать, в том числе и на чужой территории.

В решающие месяцы роль застрельщика в противостоянии взял на себя Петр Ефимович Шелест – первый секретарь ЦК Компартии Украинской ССР. Когда нынешние идеологи оранжевой Украины говорят о России как о тюрьме народов и жандарме Европы, иногда они приводят в пример «вторжение в Прагу». Им невыгодно вспоминать, что вождем вторжения был Петр Шелест – лидер, который более, чем какой-либо другой политик в истории УССР, может считаться украинским националистом. За Шелестом стояла крупнейшая «национальная» партийная организация, и он не только считал необходимым сопротивляться русификации и лоббировать экономические интересы Украины, но и видел себя архитектором судеб Европы, а Украину – доминирующей силой в Восточной Европе. В книге воспоминаний «Да не судимы будете», изданной в 1995 году, Шелест не скрывал этих амбиций. Словакию Шелест воспринимал как своеобразную зону украинского влияния. Он от имени коммунистов Украины заявлял Брежневу о необходимости силового решения чешского вопроса, рвался в бой. В ночь на 23 мая в небольшом поселке на словацкой границе Шелест встретился с Василем Биляком. Разговор получился обстоятельный: говорили про грядущий чрезвычайный съезд КПЧ, который может узаконить все выкрутасы реформаторов, говорили о слабости Дубчека, о настроениях в армии и в органах Госбезопасности ЧССР. Шелест – современный лидер! – записывал беседу на магнитофон. Биляк прямо заявил, что здоровые силы в Чехословакии нуждаются в помощи с Востока. Записи тайных переговоров Шелест передаст Брежневу. Москву настораживала чрезмерная инициативность Шелеста, но упускать возможность неофициального контакта Брежнев не мог. В июле Шелест пригласит Биляка в Крым – не только для отдыха. Но словацкий коммунист опасался публичных визитов. Пришлось Брежневу подготовить встречу заговорщиков в Венгрии, при посредничестве Яноша Кадара. 20 июля на военном самолете Шелест тайно вылетел в Будапешт. Два часа он с глазу на глаз беседовал с Кадаром, после чего они отправились на Балатон, на правительственную дачу. На берегу туманного озера Петра Ефимовича ждал Биляк. Некоторое время они бродили по темной набережной, а потом до пяти утра полуночничали на даче. Биляк просил об активном содействии в борьбе с реформаторами. Шелест проинструктировал его, как составить секретное письмо в Политбюро с просьбой о помощи.