Чтение онлайн

Согласно сведениям оперативного отдела Украинского штаба партизанского движения, пусть и преувеличенным, но дающим возможность оценить размах экономических диверсий, украинские партизаны ликвидировали 402 промышленных предприятия, 59 электростанций, 42 водокачки, 1117 сепараторных пунктов, 915 складов[489]. Кроме этого, под «дубину народной войны», по данным УШПД, попало 1444 тракторов, 2231 иных сельхозмашин, 5422 повозок, 153 двигателя, 5280 лошадей[490]. В эту сводку не вошло бесчисленное множество школ, конюшен и свинарников, мельниц, сельских клубов и отдельных жилых строений, зданий почты, комендатур, свиней, овец, коров, птицы, стогов сена и скирд хлеба и т. д. и т. п., уничтожение и порча которых в изобилии фиксируется в документах оккупационной администрации. Например, согласно отчету РКУ, за март-апрель 1943 г. только в генеральных округах «Киев» и «Житомир» потери продуктового сектора в виде забранного или уничтоженного партизанами составили: 3848 голов крупного рогатого скота, 1834 свиньи, 2030 овец, 6685 тонн зерна, 3354 тонны сена[491]. Те же самые «ликвидированные» объекты фиксируются в сообщениях командиров партизанских отрядов руководству партизанских соединений. Деятельность советских спецподразделений по дезорганизации немецкого тыла была масштабной — возможно, превышая совокупный эффект сугубо боевых операций и нападений на железные и шоссейные дороги.

3.2. Боевые действия и диверсии на коммуникациях

Первоначально советское руководство рассматривало партизан не как диверсионные, а как боевые части Красной армии в тылу Вермахта. В перечне задач, поставленных Сталиным и его подчиненными перед партизанами в первые дни войны, не были обозначены приоритеты. Иными словами, партизанам приказывалось вредить оккупантам всеми способами и в любом месте, в том числе нападать на войсковые части, штабы, колонны Вермахта и т. д. По оценке диверсанта Ильи Старинова, «Сталин так до конца и не понял значения и возможностей партизанской войны в тылу врага… В годы гражданской войны партизаны решали свои задачи по борьбе с врагом внезапными налетами и засадами, обладая большей маневренностью, чем их противник. Перед налетом на вражеские гарнизоны партизаны, обрывая проводную связь, как бы изолировали их от внешнего мира, и подвергшиеся нападению не могли получить поддержки»[492]. В годы же советско-германской войны, благодаря насыщенности войск средствами передвижения, развития и распространенности радиосвязи условия изменились: «При открытых (особенно, затяжных боях) потери партизан были больше потерь противника. Для партизан открытый бой — самый невыгодный вид деятельности»[493].

Первоначальные установки Центра на бои партизан с немецкими войсками стали одной из многих причин разгрома советских формирований в первый год войны.

Оставшиеся же партизаны быстро столкнулись с новым врагом — формированиями из граждан СССР на немецкой службе, в том числе вспомогательной полицией. На борьбе полиции с партизанами целесообразно остановиться более подробно, т. к. до настоящего времени эта страница истории изучалась слабо.

Специалисты УШПД, используя специфическую ведомственную лексику, все же трезво оценивали побудительные мотивы советских людей, получивших оружие из рук немцев, подтверждая тот банальный факт, что идейно мотивированных бойцов едва ли не в любой массовой военной организации наблюдается меньшинство: «Всех предателей, находившихся на службе у немцев, можно разделить на две категории. Первая, самая незначительная, но исключительно вредная категория — это предатели, которые пошли на службу к немцам вполне добровольно из-за ненависти к советскому строю. Вторая категория, представляющая особо огромное большинство — это люди, служившие у немцев из-за трусости, потери веры в победу Красной армии, из-за желания спастись от посылки в Германию»[494].

Решение пойти на службу к немцам было в большинстве случаев свободным или же полусвободным, то есть совершенным под давлением обстоятельств, лишь в некоторых случаях сравнимым с прямой угрозой жизни. Сознательность выбора бойцов в значительной степени отличала принцип комплектования коллаборационистских частей от Красной армии или Вермахта, куда призывали всех подряд под угрозой расстрела. Неслучайно вспомогательные «восточные» батальоны в германской армии официально именовались «добровольческими формированиями» («FreiwШigenverbande»).

Ленинградский диссидент Михаил Хейфец вынужденно провел несколько лет под одной крышей с этими ветеранами Второй мировой войны и в своих мемуарах противопоставил их идейным банде-ровцам: «Экс-каратели и экс-старосты иногда были вовсе не плохими от природы людьми и добрыми иногда — но они все, почти без исключения, казались мне морально сломленными, причем не зоной или войной, а еще раньше, почти изначально. Они казались нормальными советскими людьми, то есть слугами власти, любой власти — что гитлеровской, что советской, что польской, что, если появится, своей украинской. Часто это были просто человекообразные автоматы, роботы, запрограммированные на исполнение любого приказания: недаром среди самых кровавых гитлеровских убийц можно было обнаружить людей, которые после войны — до ареста — числились советскими активистами и орденоносцами. Не буду притворяться, я иногда жалел их, хотя отлично понимал, сколько людей от них пострадало, скольких они убили (и среди них — моих земляков), убили людей, мизинца которых не стоили. Честное слово, иногда казалось, что вины у них не больше, чем у овчарок, которые лаяли на заключенных концлагерей, — не больше они понимали, чем эти овчарки, и что, если посадить овчарку на 25 лет в тюрьму, какой в этом смысл?»[495]

Исследования Ивана Дерейко подтверждают традиционное советское обозначение «предателей» — шкурники. Часто прямые мотивации полицаев были совсем простыми: сравнительно высокая зарплата, льготы, в частности, при наделении землей, получение хоть какой-то власти[496]. Именно поэтому костяком, т. е. структурообразующей социальной прослойкой коллаборационистских формирований стал так называемый партсовактив и советские госслужащие. В абсолютных цифрах, пожалуй, в полиции их было даже больше, чем среди партизан. Диссертационное исследование Ивана Дерейко основано на анализе 311 личных дел бывших полицейских, а также иной многочисленной документации НКВД и НКГБ. В отдельных полицейских батальонах представителей партсовактива насчитывалось до 70 %. Согласно подсчетам и выводам автора, доля таких «природных слуг режима» в полицейских формированиях Украины в среднем составляла одну треть. В партизанских отрядах представителей партсовак-тива было заметно меньше. Учитывая то, что в целом в 1941–1944 гг. полицейских было больше, чем партизан, можно полагать, что советские аппаратчики и сталинские госслужащие на оккупированной немцами территории шли в основном не в партизаны, а в полицию.

О своем основном враге в УШПД сообщали партизаны Каменец-Подольской области: «Полиция, как правило, комплектовалась из людей разложившихся, потерявших всякий моральный облик, насквозь продажных элементов, но знающих данный район, знающих советский актив, коммунистов и комсомольцев. Так, например: начальником окружной Шепетовской криминальной полиции был Константин Нейман, работавший при советской власти начальником уголовного розыска и ВРИО начальника Славутского райотделения НКВД, начальником Славутской городской полиции был Ткаченко — Дурасов, ранее работавший в Олевском погранотряде, унтер-офицером плужанской полиции был бывший начальник погранзаставы Бережнов»[497].

Пожалуй, ничто так не символизирует советский кадровый состав полиции, как вехи жизненного пути уроженца Станислава (сейчас — Ивано-Франковска) Семена Блюменштейна, с 1919 г. носившего фамилию Барановский. В 1920-е гг. он служил на руководящих постах в Подольском ГУБ ЧК (г. Винница) и Могилев-Подольском поветовом (районном) отделе ЧК. В автобиографии карьерист писал о своей «работе»: «По натуре жесток был и остаюсь к врагам народа. Собственноручно расстреливал сотни к[онтр]-р[еволюционеров]»[498]. В начале 1930-х гг. он служил на должностях заместителя начальника Главного управления НКВД Грузинской ССР, а потом Таджикской ССР. В 1941 г., скрыв еврейскую национальность и карательный опыт, Барановский стал начальником Краснопольской районной полиции на Сумщине. В 1944 г., утаив подробности своей деятельности под оккупацией, бывший полицай возглавил тергруппу НКВД УССР «Заднестровцы», с которой в тылу Вермахта прошел сквозь всю Западную Украину в Юго-Восточную Польшу. А потом выявилась замешанность Барановского в казнях заложников в 1942–1943 гг., истязаниях подозреваемых, участие его подчиненных в убийствах партизан и их помощников из числа населения. Более того, 13 февраля 1945 г. подследственный заявил: «Я сам лично расстрелял [жителя села Ме-зеновка] Годованника»[499], который был советским активистом. В августе 1945 г. Блюменштейна-Барановского расстреляли.

Местная полиция создавалась по всей Украине, в том числе областях, наиболее подверженных влиянию партизан — Сумской и Черниговской. Как сообщала немецкая полевая комендатура № 194 весной 1942 г., население в целом относилось к партизанам отрицательно и сразу же сообщало об их выступлениях: «В находящихся под особенной угрозой районах Корюковки и Холмов многие мужчины добровольно включились в борьбу против партизан или пошли на охранную службу. С другой стороны, силен страх перед партизанами из-за проводимого ими террора»[500].

Не случайно воевавший в тех местах командир Черниговского соединения Алексей Федоров особо отмечал значение полиции в анти-партизанской борьбе: «Если бы не сволочи-полицейские, партизанам в 10 раз было бы легче вести борьбу с немецкими оккупантами, имея в виду, что они (полицейские. — А. Г.) знают местность, леса, всевозможные трущобы, места расположения партизанских отрядов и только благодаря активной части личного состава полиции (кулаки, уголовники, лица репрессированные по разным политическим мотивам) немецкие части и экспедиционно-карательные отряды временами имеют некоторый успех в борьбе с партизанами»[501]. Во время выступления на собрании коммунистических партизанских функционеров 13 ноября 1942 г. первый секретарь Черниговского обкома выразился еще более определенно: «На Украине главная сила, с которой мы встречаемся — это полиция»[502].

Аналогичная ситуация была и на Правобережье Украины. С Федоровым был вполне согласен глава Каменец-Подольского штаба партизанского движения Степан Олексенко: «Вообще, немцев в тылу мало… В гарнизонах немцев от 10-ти до 150-ти человек. Остальное — это сброд из Европы. В большинстве мадьяры, потом попадаются чехи, словаки, французы и литовцы. Главные силы, которыми он (т. е. немец. — А. Г.) держит в руках народ — это полиция, липовые казаки, среднеазиаты: туркмены, узбеки, калмыки и немножко татары… Немец в лес боится идти, а полицейский, казак, туркмен идет»[503]. В другом докладе Олексенко развивал ту же мысль: «Все экспедиции немцев против партизан проводились совместно с полицией, казаками, легионерами. Эти “наши” рыскали по лесам, по кустам, как ищейки и были всегда в авангарде немцев»[504].