Чтение онлайн

Партизаны, особенно в первые два года войны, угрожали расправой семьям людей, оказавшихся на службе немцев. Например, в январе 1943 г. пропагандисты одного из отрядов агитировали полицейских к переходу на свою сторону: «Ведь вашим нынешним хозяевам вы не нужны будете. Они вас бросят. Неужели вы не задумались над тем, что тогда будет поздно раскаиваться. Тогда вашу измену народ не простит, не простит вашим семьям, вашим детям и родственникам» [937] . Рядом с этими словами на листовке сделана пометка, очевидно, одним из сотрудников УШПД или ЦК КП(б)У: «Это неправильно». Однако прямая угроза была повторена сабуровцами в аналогичном материале 25 февраля [938] и 13 апреля 1943 г.: «Всех изменников Родины и их семьи ожидает смерть» [939] .

С другой стороны, всем коллаборационистам постоянно обещали помилование при оставлении ими немецкой службы: «Кто перестанет быть немецким холопом. — красные партизаны, командование Красной армии, Советское правительство и весь советский народ с момента провозглашения этого приказа, дают полную амнистию — все прощают.» [940] Тема коммунистического милосердия приобретала все большее место в агитации на коллаборационистов с конца 1942 г. Однако эта пропаганда партизан была ложью. «Чистки» охранных частей, переходивших на сторону «лесных солдат», проводили партизанские особисты. А после войны все бывшие коллаборационисты подвергались аресту и, в зависимости от деятельности на службе у немцев и «заслуг» в рядах партизан и Красной армии, либо тюремному заключению на сроки от 10 до 25 лет, либо расстрелу.

Нередко откровенную чепуху писали партизанские мастера психологической войны в посланиях к сателлитам германской армии. В частности, в листовках сабуровцев к мадьярам были допущены следующие пассажи: «Там, на родине у вас, немецкие палачи грабят ваши семьи, отбирают хлеб, скот, насилуют ваших жен, сестер и матерей» [941] . «Гитлеровские палачи завоевали твою страну. А твой народ поставили на колени. (…) Немецкие палачи обрекли их (членов твоей семьи. — А. Г.) на голодную и мучительную смерть» [942] . Все это не могло вызвать у мадьярских солдат ничего, кроме недоумения.

Схематизм проявлялся, в частности, в том, что обращения к венграм «под копирку» повторяли обращения к бойцам словацких частей [943] и чехам, служащим Вермахта. Огромная разница в политическом, экономическом и военном положении Чехословакии и Венгрии не учитывалась: «Венгерский хлеб вывезен в Германию, а народ голодает. Немцы установили норму выдачи хлеба в Венгрии — 125 граммов в день на человека. Трудоспособное венгерское население немцы угоняют в Германию на каторжные работы. Немцы обращаются с вами, как со скотом. Что вам принес сумасшедший Гитлер, кроме пыток, виселиц и голода?» [944] Часть гонведов, особенно румыны или славяне, служившие в венгерской армии, все же переходила на сторону партизан. Это было вызвано тем, что политические цели хор-тистской Венгрии в войне против СССР были понятны и близки далеко не всем, но самое главное — победами Красной армии на фронте и упомянутым избирательным милосердием советской стороны к пленным.

Несмотря на то что украинские партизаны в противоборстве с УПА представляли собой явно сильную сторону, никаких особенных успехов в пропаганде против оуновцев они не достигли.

Хотя подобные попытки и предпринимались. Основная цель была перетянуть рядовой состав Повстанческой армии на сторону красных, одновременно мотивировав рядовых на убийство повстанческих командиров и политических лидеров.

Степана Бандеру агитаторы Ровенского обкома КП(б)У, т. е. соединения Бегмы, презентовали в обращении к населению Волыни как «верного холопа немецких фашистов». Подчеркивалось изуверство «хозяев» лидера ОУН(б), в тот момент находившегося в Заксенхау-зене: «Нет предела жестокости двуногих гитлеровских скотов» [945] . В этом воззвании Бандеру наградили такими эпитетами, как «блудливый политикан», «прожженный политический авантюрист», «довоенный агент гестапо», который издавна занимался шпионажем и организовывал диверсии. Подчеркивалась брутальность бандеровцев в их борьбе против советских партизан и «партсовактива», а также членов семей людей, симпатизировавших советской власти.

Мельнику, как не столь влиятельному деятелю, подопечные Бег-мы уделили меньше эмоций, всего лишь окрестив его «иудой» и «гитлеровским янычаром», зато пошли на такой неэтичный шаг, как публичное обсуждение размера его гонорара. По словам партизан, глава ОУН(м) продался нацистам «за кусок гнилой колбасы» [946] . Очевидно, что Мельника ровенский обком стремился выставить в глазах украинцев никчемной личностью, «отставной козы барабанщиком».

Обращения к бандеровцам и бульбовцам с призывом сдаваться в плен распространялись даже от имени Хрущева [947] . Воспевалась мощь Красной армии, а дело УПА представлялось безнадежной авантюрой. Агитационный материал, как обычно, одновременно являлся пропуском к партизанам, и заканчивался словами: «Выбирай честную жизнь и славу в борьбе против немцев, или холуйскую службу фашистской собаке. А потом позорная смерть предателя, которая поставит черное пятно на твою семью, твоих детей, на весь твой род» [948] . Эти предупреждения были воплощены в реальность, но не столько партизанами, сколько частями НКВД и НКГБ в 1944–1952 гг.

В целом, несмотря на недостатки пропаганды красных партизан, ее шаблонность и топорность, какой-то урон немецкой стороне она приносила. Дело в том, что агитация приводила к росту так называемой волынки. Руководитель диверсионной службы Вермахта на южном участке советско-германского фронта Теодор Оберлендер уже 28 октября 1941 г. отмечал опасность этого «спокойного врага»:

Это мнение вполне справедливо, т. к. оперирующих в тылу вооруженных диверсантов можно уничтожить или нейтрализовать с помощью военной силы. Если же рабочие делают вид, что не понимают инструкций и приказов руководства, трудятся неохотно, «случайно» устраивают производственные аварии, разворовывают заводское имущество, то в этом случае вряд ли поможет и самая изощренная система корпоративного менеджмента. Когда крестьяне портят поля, скот и сельхозмашины, скрывают урожай, а сельский староста усердно жалуется попеременно на холода, дожди, засуху и жару, недород и разруху, вызванную военным лихолетьем, то с такой ситуацией едва ли возможно совладать даже с помощью прилюдных повешений или материальных поощрений. Очевидно, что простое присутствие партизан, а также их вооруженная деятельность заметно влияли на психологическое состояние населения. Убийство старосты производило больший эффект на сознание мирных жителей, чем многие сотни листовок. Но и силу агитации, устной или печатной, также следует учитывать.

С другой стороны, пропаганда красных партизан, обладавших куда большими техническими возможностями, чем бандеровцы, существенно уступала агитации националистов по интенсивности, качеству и занимательности печатного материала, охвату населения, яркости стиля, хлесткости иронии, образности повествования. Эти различия еще более разительны, если учитывать, что образовательный уровень советских «лесных солдат» был куда выше, чем в УПА: в Западной Украине значительным был процент вообще безграмотного населения.

Парадокс можно объяснить тем, что красные партизаны вышли из сталинской системы, к 1941 г. закостеневшей и потерявшей порыв дорвавшегося до власти тоталитарного движения. Безыдейность своих противников постоянно отмечали украинские националисты [950] . Однако лояльность советскому государству и уверенность в его победе все же позволила агитаторам «лесных солдат» оказать определенное влияние на сознание населения оккупированных нацистами территорий.

Изначально советские партизанские отряды формировались НКВД, обкомами и армейскими структурами на основании директив вышестоящего партийного и государственного руководства. Поэтому в партизанских отрядах оказывались милиционеры, чекисты, представители партноменклатуры, реже — военные, а также подобранные этими категориями лиц другие бойцы — комсомольцы, коммунисты, а также беспартийные рабочие, крестьяне, служащие и интеллигенты — чаще всего прошедшие первоначальную военную подготовку либо в свое время в армии, либо в истребительных батальонах НКВД, призванных бороться с «вредителями» и диверсантами в тылу советских войск. Любопытно отметить, что в момент создания УШПД был составлен «Список сотрудников НКВД УССР, бывших тюремных работников, находящихся в партизанских отрядах» [951] . Перечень включал 464 фамилии, преимущественно тюремных охранников, на жаргоне называвшихся вертухаями.