Чтение онлайн

Поскольку число оставшихся в живых евреев, некогда работавших у Круппа, в то время не было известно даже приблизительно, решили, что в дальнейшим будут производиться дополнительные выплаты в случае выявления таких лиц. Но на деле ожидания тех, кто поверил обещаниям, не оправдались. Накануне Рождества Елизавета Рот прочла статью под заголовком «Крупп согласился заплатить евреям» в нью-йоркском «Джорнал Америкэн». Это сообщение перепечатали газеты многих стран мира, и тогда отыскалось до двух тысяч бывших заключенных только с завода «Берта». К изумлению администрации концерна, везде появлялись живые евреи, имевшие юридически законные притязания.

Одна из причин ошибки в расчетах вскоре обнаружилась. Все были уверены, что бывшие обитатели лагеря на Гумбольдтштрассе, кроме Рот и ее группы, погибли в Бухенвальде. Однако комендант лагеря тогда отказался принять эту партию заключенных, объяснив, что сейчас, когда война вот-вот окончится, он и так не знает, как ликвидировать уже имеющихся у него евреев. Жуткий поезд отправился в дальнейший путь в поисках места, где его пассажиров согласятся принять. Это сделал начальник лагеря в Бельзене (в Нижней Саксонии). Вскоре его освободили англичане, и еврейские девушки остались в живых. Таким образом, из числа евреек, которых все – и сами люди Круппа – считали погибшими, остались в живых 384 человека, и все имели право на компенсацию согласно обещанию Круппа «помочь залечить раны войны». Это сообщение поразило не только обитателей Эссена, но и генерала Тэйлора, и Ференца. У одного человека, адвоката Кранцбюлера, эта новость вызвала настоящий взрыв эмоций. При встрече с автором этих строк, узнав, что 311 претензий из 384 удовлетворены, он заявил: «В Нюрнберге нас обманули! Прокуроры говорили, что выжили только шесть человек. У них были возможности все проверить, и я не поверю, чтобы они там не знали правды! Американцы нам врали!» Он не принимал в расчет, что в хаосе послевоенной Германии могли «пропасть» и тысячи людей.

На деле теперь никто не получил ранее обусловленную сумму 1250 долларов. Администрация концерна снизила ее до 750, затем до 500, а потом деньги, выделенные на это, и вовсе кончились, что и объяснили юристы фирмы в ответ на запрос Ференца. Между тем бывшие узники нееврейского происхождения с интересом читали в газетах об этих событиях. В Бельгии священник Ком говорил мне: «Крупп никогда не признавал своей вины передо мной и ничего не платил мне за работу». Тем, кто обращался в администрацию концерна с жалобами, отвечали, что все претензии удовлетворить не представляется возможным, поскольку слишком много денег выплачено по соглашению с Ассоциацией евреев, пострадавших во время войны. Ее интересы и представлял Ференц. Когда с заявлением о компенсации обратился некий Ванднер, бывший узник, потерявший в результате несчастного случая ногу на заводе «Берта», то он получил ответ: «Мы должны подчеркнуть, что использование труда узников было просто следствием приказов властей, и фирмы, имевшие договор с правительством рейха, обязаны были использовать труд заключенных из-за острого недостатка рабочей силы». Конечно, человеку потерявшему ногу, от этого не легче. Далее в ответе говорилось: «Судьба евреев, бывших узников концлагерей, заставила нас в 1959 году заключить контракт с известной вам Ассоциацией евреев. Поэтому мы вынуждены, к сожалению, сообщить, что не имеем возможности выполнить вашу просьбу».

У евреев, пострадавших во время войны, было только одно преимущество – большая единая организация. Существовала также организация жертв другого этнического происхождения – англосаксов, бывших узников Круппа, имевшая штаб-квартиру в Лондоне. После опубликования рождественских обещаний Бейца ее руководство обратилось с запросом к руководству концерна. Они получили ответ: «На ваше письмо от 7 января отвечаем, что в связи с большими выплатами в пользу евреев мы не в состоянии сейчас делать добровольные пожертвования. Надеюсь, вы нас поймете». Они поняли. Распознав инсинуацию, представители организации отправили письмо Ференцу и Тэйлору. Вообще же эта история вызвала воспоминания о последней ночи Гитлера: как всегда, он нашел, «кого следует благодарить за все это, – международное еврейство и его пособников».

Историю династии Круппов пронизывают повторяющиеся сюжеты, некие главные темы, как в большом музыкальном произведении. В 1960-х годах две темы зазвучали ярче. Второй раз за сто лет могущественному единоличному собственнику мешали банковские интриги и слабость собственного сына, несовместимая с управлением его промышленной империей. Обе эти темы развивались параллельно, подрывая могущество последнего эссенского исполина.

Между тем крупповцы готовились к юбилею, одному из тех событий, которые подданные Германской империи, равно как и империи крупповской, любили с особой нежностью, потому что чувствовали свою общность – прошлую, настоящую и будущую. В приветственном адресе президента ФРГ говорилось: «История вашей фирмы отражает судьбу народа Германии со всеми взлетами и падениями». Готовился юбилей Альфрида Круппа Великого. Однако правнука уговорили изменить дату. Поскольку Круппы официально отказались именоваться производителями оружия, то сочли, что уместно будет отметить в ноябре 1961 года стопятидесятилетие основания Фридрихом Круппом сталелитейного завода. Конечно, в дальнейшем созданное им производство приобрело несколько иной характер, но Альфрид утвердил этот план, расценивая мероприятие как праздник также и в честь Альфреда, родившегося на следующий год после основания фирмы. Боннские власти приняли участие в организации торжества. Канцлер и президент обещали присутствовать на церемонии вместе с рядом дипломатов, в основном из стран Азии и Африки. Гостей должны были приветствовать Крупп с сыном и Бейц. Альфрид лично вникал во все детали будущей церемонии, в которой были задействованы около 500 служащих концерна. Ожидалось до двух тысяч гостей. Для этого был маловат даже Зальбау, и Альфрид создал проект огромного бело-голубого павильона, своего рода надувного «шатра», в котором разместились бы все участники и гости, включая членов правительства и дипломатов. Это сооружение охранялось днем и ночью, поскольку оно было весьма уязвимо. Но практически никто не мог тогда говорить об уязвимости «здания» самого концерна. Годичная прибыль, по свидетельству Иоганнеса Шредера, в то время еще занимавшего свое место, составляла до 5 миллиардов марок. Люди Круппа, проработавшие за границей несколько лет, не узнавали Эссен, разрушенный войной и расцветающий вновь.

Шесть дней продолжалось празднество. В последний день ораторы выступали с речами. Сам Альфрид Крупп обратился к гостям: он не делился с ними планами на будущее, но говорил о славе концерна и Германии в целом, о той великолепной индустриальной империи, которой будет руководить его сын.

Президент Любке заявил, что следует решительно отвергнуть «фальшивые клише», существующие за границей, которые представляют фирму Круппа в черном свете, тогда как зарубежные корпорации, конкурирующие с Круппом, изображаются чуть ли не святыми. Канцлер Эрхардт, последний из ораторов, сказал, что будущее концерна тесно связано с будущим Германии. Подобно Альфриду, он потребовал, чтобы Америка, Англия и Франция отказались от «абсурдного и безнадежно устаревшего» Мелемского соглашения. Формально оно еще существовало, но в Руре уже превратилось в мишень для шуток.

Золотой осенью 1961 года Дом Круппов достиг удивительного, почти идиллического состояния, когда казалось, что все желания выполнимы. Правда, сам Крупп, как обычно, не чувствовал себя счастливым, но кто из больших людей – гениев, героев или преступников – знал состояние безмятежности? Его не знали ни Александр Македонский, ни Фридрих Великий, ни Наполеон, ни фюрер и ни один из Круппов, которые добились для династии ее нынешнего состояния расцвета. Подобно своему легендарному Зигфриду, они приносили счастье другим. Вальдтраут обрела новую родину в Аргентине. Она пополнела, но оставалась такой же энергичной и каждый год прилетала в Германию и навещала всех своих родных. С Ирмгард они виделись редко. Она воспитывала потомство и помогала мужу управлять баварским имением. От нее обычно приходили вести в связи с рождением нового ребенка. Она нашла себя в семейной жизни и была счастлива. Харальд, страдавший от неприятных воспоминаний, ей даже тайно завидовал. После возвращения домой его около двух лет мучила бессонница от тревоги за своих товарищей, оставшихся в плену. По ночам он не раз повторял про себя строчки из «Трехгрошовой оперы» Брехта:

Женитьба и рождение ребенка помогли ему обрести себя. Бертольд также благоприятно влиял на брата. Теперь Харальд был уже не тот, что прежде, – молодой офицер, который хотел завоевать Россию, стал зрелым человеком, своего рода символом надежд новой Германии.

Журналисты ФРГ, ведомые Акселем Шпрингером, делали все, чтобы было забыто бурное прошлое, хотя находились недовольные и протестующие. Один рядовой эсэсовец, осужденный за убийство узника концлагеря, говорят, кричал: «Мы, маленькие люди, расплачиваемся за бонз, которые сидели в рурском замке и отдавали приказы!» История эта не получила широкой огласки. Крикун выглядел недостаточно прилично – все же это был преступник, признанный виновным в судебном порядке.

Тило и Барбара жили в кирпичном доме рядом с виллой «Хюгель» (в бывшем флигеле). Примерно за год до юбилейных торжеств барон закончил писать свои воспоминания, увидевшие свет в 1961 году. Барон и баронесса были людьми приятными в обращении. Переступив порог их дома, гость как бы попадал в ушедшее спокойное столетие, минуя и пошлую новую Германию, и кошмарные годы Гитлера, и период веймарского эксперимента и годы Первой мировой войны. Несмотря на семьдесят лет пребывания в правящих слоях, барон оставался человеком доброжелательным и искренним. Сам бывший нацист, Тило все равно считал эпоху Гитлера «свинской» и скептически отзывался о тевтонском национальном характере. «Знаете, – говорил он, – ведь у нас есть особый бог зависти – Локи. Подобного божества нет у других народов». Барбара возражала: «Это же несправедливо по отношению к немцам!» Барон же восклицал: «Но ведь это правда!»

Однако боги, легенды, вожди – это одно, а вот семья – совсем другое, и даже не явно выраженное критическое отношение к их родне раздражало супругов. Они гордились семьей и любили показывать гостям фотографии своего погибшего сына, своего внука, Берты и Густава.

Для Альфрида Круппа барон и баронесса были единственным воплощением связи с прошлым династии. В 1911 году, когда отмечали столетие фирмы, Тило уже было тридцать три года! Может быть оттого, что они были воспитаны в спокойное время, Тило и его жена не стали озлобленными. Альфрид был злопамятнее, чем они. Он был воспитан на ненависти к врагам Германской империи, погубившим ее, и эта ненависть служила ему утешением. Интересно, что фюрер, который в начале своего правления был национальным идолом, чувствовал себя одиноким, никому не доверял и, по воспоминаниям его единственного друга детства, «повсюду усматривал козни и был в ссоре со всем светом. Я никогда не замечал, чтобы он радостно воспринимал что бы то ни было». Конечно, Гитлер и Крупп далеко не тождественные характеры. В 1960-х годах Альфрид был искушенным и хитроумным борцом, весьма успешным в достижении своих целей. Но и Круппу свойственна была мрачность, и он считал нужным повсюду видеть врагов. Благодаря своей внутренней силе Альфрид стал почти стоиком, и все же ему в жизни не хватало спокойствия и доброжелательности, присущих его матери. Поэтому можно понять, что для него значили Тило и Барбара. Жестокость национал-социализма повернула представления о морали на 180 градусов по сравнению с прежней эпохой. Сопоставим два документа. Гитлер писал в тюрьме Ландсберг: «Я знаю, что сила физического террора заставит подчиниться и отдельных людей, и массы. А сломленный обычно теряет надежду». А барону друг пожелал при окончании Оксфорда: «Защищай алтарь, престол и дом, но помни: алтарь – это жилище высшего, но не убежище для лицемеров, престол должен служить благу страны, а не клике себялюбцев, дом же пусть станет крепостью свободного человека. Всегда будь на стороне бедных и беззащитных».

Крупп видел эту пропасть и пытался навести мосты. Ему так и не удалось дотянуться, хотя его усилия и поддерживало ощущение связи с прошлом – что было страшно важно для него. Ведь там была его земля, та почва, в которую уходили его корни, и то духовное наследство, которое он мог бы передать своему сыну.

Осенью 1962 года началось грандиозное приключение двух форменных авантюристов, звавшихся Уинстон Черчилль-второй и Арнольд фон Болен, соответственно двадцати двух и двадцати трех лет от роду. Они познакомились и подружились в Оксфорде три года назад, когда оба увлеклись лыжами. Теперь они собирались в путешествие вдвоем на одномоторном самолете, наметив побывать в сорока странах. При этом оба плохо разбирались в летном деле. У внука бывшего британского премьера было классическое образование, а внук Густава Круппа обучался экономике. Издатели журнала «Квин», вспоминая классическое «африканское путешествие» сэра Черчилля, разрекламировали готовившуюся авантюру как «путешествие по стопам деда». Дед действительно побывал в Гане, Того и Южной Африке, но путешествовал по земле и всегда точно знал, где находится в данный момент.