Чтение онлайн

Шредер, конечно, писал как бы не о Круппе – это было немыслимо, но и маскировался весьма прозрачно, взяв для примера Вилли Шликера, который очень преуспевал во время войны, но переоценил свои силы и стал банкротом. Шредер писал далее, что пренебрежение банково-финансовой системой равнозначно наплевательскому отношению человека к собственной кровеносной системе: он выглядит здоровым, прямо весь светится и глаза сияют, и вдруг – сердечный приступ, тяжелая болезнь, а то и смерть. То есть, если за вашим здоровьем или за вашими финансами нет должного контроля, последствия будут одинаковыми – для жизни и для дела. Конечно, в крайних обстоятельствах забываешь обо всем (вот они опять, слова старого Круппа: «Нужда не знает закона»). Но в нормальной жизни надо понимать разницу между капиталом и деньгами, по-разному использовать долгосрочные и краткосрочные кредиты. Ликвидность – вещь дорогая, но неликвидность обходится много дороже, поскольку угрожает самому существованию фирмы.

Шредер смог предсказать грядущие неприятности примерно за пять лет.

Первый тревожный симптом появился, когда Бейц вернулся из поездки в Болгарию, где он заключил больше выгодных торговых сделок, чем англичане, французы и японцы, и легкомысленно заявил: «Зачем нам Индонезия или Боливия, когда рядом Восточная Европа?» Шредер мог бы на это ответить, что в развивающихся странах Бонн занимался финансированием десять лет и гарантировал его на 80 процентов. Действия же концерна за «железным занавесом» означали бы не только отсутствие финансовой поддержки со стороны правительства, но и официальное неодобрение по поводу торгового обмена с «коммунистическим блоком».

В мае 1958 года Бейц полетел в Польшу, чтобы восстановить там свои связи военного времени. Его так хорошо приняли, что он двинулся еще и в Москву – и навлек на себя гнев Аденауэра. «Старик» выступил с публичным заявлением, что «следует усомниться в национальной надежности господина Бейца».

Это может показаться абсурдным: бизнесмена заподозрили в том, что он красный. Но Конрад Аденауэр, как столп западногерманского антикоммунизма, не мог не обеспокоиться благоприятным отношением, выказанным Бейцу в Восточной Европе. Вдобавок русские и поляки, желая помочь эмиссару Круппа, сделали характерную ошибку. Кремль заявил о доверии к нему, и, несмотря на то что он во время войны постоянно контактировал с германским генерал-губернатором Польши, премьер Юзеф Циранкевич, также из лучших побуждений, объявил, что Бейц «на протяжении двадцати лет показал себя как испытанный друг нашей страны».

Такие заявления укрепили репутацию помощника Круппа среди красных, но в Руре только усилили недоверие бывших нацистов, занимавших в обществе некоторые важные позиции. Даже Аденауэр, никогда не состоявший в партии, поднял вопрос о его патриотизме. Бейц попал в неприятную историю. Тогда впервые он обратился за помощью к патрону, попросив Альфрида выразить протест, что и было сделано. Канцлер пошел на попятный. Он решительно отрицал, что вообще употребил эти слова о «национальной надежности».

Проблема была стара, как политика Пруссии. Германия, занимая центр Европы и стремясь к господству, никогда не могла определиться, с кем дружить. Это уже привело к двум войнам на два фронта. Эта же проблема сыграла свою злую роль и в судьбе Круппа.

Министр иностранных дел ФРГ Хальштейн, ставший впоследствии президентом Общего рынка, исходил из концепции, что его страна не будет поддерживать дипломатических отношений с теми государствами, которые признают ГДР (за исключением России, как оккупационной державы). Правда, дипломаты союзников узнали, к своему огорчению, что правящие классы Германии восприняли этот пункт как обоснование возможности торговать с Россией больше, чем с Англией, Францией или Америкой. Бейц нарушил «доктрину Хальштейна», потому что его фирма в этом случае была готова представлять свою страну. В правительстве находились, однако, влиятельные люди, которые хотели бы, чтобы концерн разведал пути возможного сотрудничества между ФРГ и странами советского блока в Восточной Европе, причем эти связи должны быть не просто торговыми, но и (хотя неявно) дипломатическими, чтобы можно было постепенно отказаться от «концепции непризнания». Однажды автору этих строк сообщили, что господин Бейц не сможет с ним встретиться, поскольку находится в Москве и беседует с Хрущевым; обсуждались не торговые, а политические вопросы, и по возвращении Бейц сразу поехал для доклада в Бонн и только потом уж в Эссен. В этом еще раз проявилась двойственность восточной политики Германии. Временами этим грешил даже Гитлер, самый последовательный русофоб в немецкой истории.

Весной 1939 года Риббентроп, направляя в Москву нового посла, натаскивал его в том смысле, что «между рейхом и СССР нет реального противоречия интересов… Можно даже утверждать, что при решении германо-польского конфликта мы готовы, по возможности, рассмотреть интересы России». Судя по комментариям Гитлера к докладам Риббентропа, он никак не мог определиться. Но снятие напряженности в отношениях со Сталиным его тоже привлекало. Немецкий посол получил инструкции передать Молотову, что рейх «готов возобновить нормальные политические отношения с СССР и не имеет по отношению к нему агрессивных намерений». В ту последнюю мирную весну это было правдой. Если от такой почти шизофренической двойственности в своей восточной политике не могли избавиться ни Бисмарк, ни кайзер, ни даже Адольф Гитлер, то тем более трудно было бы ожидать такого трюка от бывшего коммерсанта и страхового агента.

Бейц считал, что нашел на Востоке золотую жилу. Альфрид, который некогда управлял заводами на Украине и лучше других знал промышленность этой страны, мог бы дать ему полезный совет, но был озабочен проблемой с Арндтом. В 1949 году во время умеренного спада рурские промышленники уже поворачивались лицом к Востоку. Восемь лет спустя пришел новый спад, и это средство опять показалось привлекательным. Бейц пытался отшучиваться, когда на него слишком давили. Однажды, рассказывая о хозяевах Кремля на приеме в Бонне, он поднял брови и прошептал в комическом изумлении: «У них ногти такие же чистые, как у нас с вами!» Аденауэр не принял тона и холодно спросил: «Отчего у вас нет красной гвоздики в петлице, господин Бейц?» Тогда Бейц начал что-то нести насчет «наведения мостов между Востоком и Западом» и вообще – он не понимает, что плохого в том, чтобы пожать руку заказчику, который готов тебе заплатить за оборудование 50 миллионов марок. А под конец заявил: «Пусть Аденауэр занимается дипломатией, а мы будем торговать, не обращая внимания на политические проблемы и на смену правительств».

В администрации концерна его слова вызвали бы аплодисменты, но во дворце Шаумбург они были встречены ледяным молчанием. К счастью для Бейца, там присутствовал сам хозяин концерна. Крупп спокойно сказал: «Наши интересы в странах восточного блока не имеет смысла оценивать с политической точки зрения. Они чисто экономические. Мы продаем продукцию в восточные страны не по политическим причинам, а ради того, чтобы дать работу немецким рабочим». Альфрид в этом смысле был похож на отца, который кричал: «Только без политики!» – и в то же время финансировал Гитлера. Но аргумент Круппа показался убедительным. Никто в правительстве не стал с ним спорить, и разговор перешел на пустяки. А вот Бейца не простили, конечно. Он стал удобным козлом отпущения, и когда над Руром снова сгустились тучи, то принести в жертву его репутацию оказалось даже выгодно. Это случилось менее чем через десять лет. Производители стали во всем мире переживали один из тяжелых и затяжных кризисов. Казалось, выход только в сокращении производства. Однако, согласно сообщениям прессы, «в 1965 финансовом году генеральный директор вложил 82 500 000 долларов в угольные и стальные холдинги фирмы… Он не закрывал весьма убыточные эссенские шахты «Амали» и «Хелен» до 1966 года. В 1965 году автозавод понес потери в 5 000 000 долларов. Помимо автозавода, среди терпящих убытки предприятий, также стальные холдинги, Бременская судоверфь и предприятие «Фрид. Крупп Универсалбау».

Один обозреватель, сравнивая эти данные с торговлей представителя Круппа за «не слишком «железным занавесом», написал: «Создается впечатление, что Бейц, посредством своей суперторговли в Восточной Европе, вытесняет Круппов из большого бизнеса ради азартной игры». Да, так казалось и, вероятно, так оно и было. Сколько ни обвиняй Бейца, но нельзя забывать, что в основу концерна был положен монархический принцип, а самодержец не может полностью уйти от ответственности, свалив вину на тупого вассала. Надо учитывать и другие обстоятельства. В то время де Голль отрезал Круппа от рынков Западной Европы, не дав ему возможности долевого участия в работе авиагиганта «Конкорд», а большинство бизнесменов США игнорировали рекламные объявления во всех американских журналах под заголовком «Крупп – символ лидерства в области индустриального прогресса». Это подталкивало Бейца к торговле с Востоком, да и канцлер ФРГ стал пользоваться торговыми операциями для прикрытия дипломатических миссий. Сам глава концерна отсутствовал довольно часто. Был случай, весной 1963-го, когда он решил завершить очередной визит в Южную Америку долгим морским путешествием и плыть спокойно на яхте «Германия-V», снимая по пути фильм, – а в конторе как раз в эти дни нуждались в нем просто отчаянно. И он по-прежнему со страстью отдавался гонкам на своем любимом «порше», не позволяя никому и пальцем коснуться руля. Но его азарт игрока – совсем другая вещь, чем просто любовь к развлечениям и приключеням, которая отличала Арндта. Альфрид – это умный, сильный и искусный руководитель. Однако и он сделал грубую ошибку, приняв Бейца за Йенке, успешно служившего его деду и прадеду. Так он потерял Шредера и осложнил работу его преемникам.

Во время большого спада 1966–1967 годов Герман Абс, ведущий банкир ФРГ и близкий друг Круппа, обратился к промышленникам страны с просьбой пересмотреть статьи расхода и избавиться от расточительства. Но Крупп не мог выполнить его просьбы. Также он проигнорировал предостережение одного из своих экономистов, который отметил, что угольное и стальное производство становится опасным для фирмы. За последние четыре года фирма вложила в этот сектор около 300 миллионов долларов, в то время как зарубежные покупатели вели с ФРГ ценовую войну. Аналогичная ситуация сложилась и в угольном секторе. В Руре скопились запасы угля, который не покупали, хотя его производство обошлось в 20 с лишним миллионов долларов. Экономист воздержался от замечания, что этого могло бы не быть, если бы глава концерна придерживался условий Мелемского договора.

Бейц предлагал закрыть локомотивный завод, но Крупп отказался, заявив: «Мой прадед производил части паровозов, а мы будем собирать локомотивы. Прибыль – дело важное, но мы не можем отказаться и от своей социальной ответственности». Он показал собеседнику газетные брачные объявления, где обычно указывали желательный род занятий будущих женихов и невест. Многие незамужние женщины и вдовы писали, что предпочитают рабочих и служащих концерна Круппа. Патрон напомнил Бейцу: это оттого, что на фирме люди имеют надежную работу, хороший заработок и приличную пенсию. После этого он удалился в свой кабинет.