Чтение онлайн

Двадцать лет спустя, когда поднялось антивоенное движение, в кругах интеллигенции стало модным упрощать вопрос о конкуренции между крупнейшими поставщиками оружия. Любой агрессивный шаг Франции приписывался Шнайдеру; каждый новый всплеск милитаризма в Стране восходящего солнца – Мицуи. На деле же соперничество между ними носило более сложный характер. За исключением Круппа, фактически все крупные оружейные торговцы были зарегистрированы на мировых биржах, и в результате «перекрестного опыления» инвестиций, обмена патентами и объединения в картели их интересы часто совпадали. Негодование кайзера во время марокканского кризиса 1911 года часто приписывалось влиянию Густава вследствие ошибочного предположения, будто французы и немцы вводили в заблуждение друг друга, преследуя свои коммерческие интересы в Марокко, и Вильгельм направил туда канонерскую лодку «Пантера» для устрашения французов. За шесть лет до этого, когда император высадил войска в Танжере и потребовал проведения политики «открытых дверей», он действительно подвергался нажиму со стороны директоров Марго Крупп, которые хотели по бросовым ценам сбыть в Марокко устаревшие пушки и были встревожены перспективой тарифных барьеров, которые благоприятствовали бы Шнайдеру. Однако ко времени авантюрного рейда «Пантеры» в Агадир ситуация изменилась. Для сталепроизводителей эта страна стала привлекательной уже не как рынок сбыта, а как источник сырья. И хотя Берлин и Париж спорили, кому из них дергать за веревочки марокканских марионеток от политики, Крупп и Шнайдер, а также Тиссен объединили свои интересы в подставной компании «Юнион дэ мин». Эти фирмы договорились разделить железную руду султана на троих. Менее всего они желали дипломатических осложнений между Францией и Германией. Осложнения возникли из-за того, что реймшейдский стальной магнат Рейнгард Маннесман был исключен из соглашения. Он выплатил марокканцам значительную сумму за концессии по добыче руды. Если бы Марокко стало французским протекторатом, то Маннесман потерял бы все. Он убедил нескольких депутатов рейхстага, что является жертвой, а бряцающий оружием всегерманский союз доделал остальное. Канонерка пустилась в плавание, Великобритания встала на сторону Франции, ход Вильгельма успеха не имел. Марокко стало французским. Шнайдер, не нуждаясь больше в союзниках, вышел из картеля, а все трое немцев – Крупп, Тиссен и Маннесман – остались на бобах.

Однако такие сложные маневры бывали редко. В большинстве отсталых стран торговые агенты, хорошо освоившие старую испытанную тактику «выдавливания глаз» и «удара в промежность», продолжали добиваться поразительных успехов. Одной из самых больших побед в истории такой нечестной игры был бразильский контракт, выхваченный Круппом из-под носа у Шнайдера. Вначале немцы казались совершенными неудачниками. У их соперников было значительно лучшее орудие – французская 75-мм пушка, и люди Круппа знали это. Когда бразильцы назначили первые испытания орудий, эссенские скорострельные пушки даже не прибыли еще в Рио. Зато 75-мм пушки уже были размещены в стране на хорошо охраняемом складе. Утром в день показательных стрельб агент Шнайдера получил истерическую депешу от караульного: склад сгорел, стволы непригодны. Толпа окружила французский склад и забросала крышу зажженными факелами. Все образцы пушек были уничтожены. Благодаря отчаянным телеграммам в Ле-Крезо оттуда была отправлена вторая партия орудий, но, когда судно достигло бразильского порта, где пушки надо было перегружать на речные пароходы, выяснилось, что были подкуплены местные капитаны: они отказались принять груз на том основании, что 75-мм снаряды взрывоопасны. На следующий день одна из газет в Рио-де-Жанейро сообщила как сенсацию, что перуанские войска вторглись в бразильский штат Амазонка. Специальный корреспондент этой газеты, носивший совсем не латиноамериканское имя Гауптман фон Рестсоф, передал, что войска Перу вооружены пушками Шнайдера. Рио, заключил он, должен немедленно приобрести современное оружие. Начавшиеся вечером враждебные демонстрации у французского представительства исключали какие-либо конструктивные обсуждения, а на следующий день пришло сообщение из Рура, что целый артиллерийский парк Круппа отправлен морем в Бразилию. Его закупили не глядя. Когда пушки прибыли на берег, оркестр заиграл «Германия превыше всего», фон Рестсоф стал в положение «смирно», а представитель Шнайдера удалился вне себя от ярости.

Как и все прочие представители европейского истеблишмента, Густав был озабочен событиями на Балканах, но по причинам особого свойства. Других тревожила идущая там война. Крупп не возражал против этого. Он любил хорошую схватку. Но его беспокоил самый ход событий. Хотя каждая из сражавшихся армий имела разнообразное оружие, полученное из Шеффилда, Ле-Крезо и Эссена, но в отношении тяжелых орудий устанавливались определенные сферы влияния. Например, греческие и болгарские пушки были от Шнайдера. Артиллерия Оттоманской империи отливалась Круппом, а эти тупые турки умудрялись все время проигрывать сражения. Осенью 1912 года они практически подорвали блестящую репутацию Круппа, созданную еще под Седаном. Отступая перед греками, сербами и болгарами, войска султана были основательно потрепаны в Кирк-Килисе, Куманове, Люле-Бургасе и Манастире. Это ставило в затруднительное положение Густава, поэтому он почувствовал огромное облегчение, когда в начале 2-й Балканской войны Румыния выступила на стороне Турции. Румыны были и хорошими солдатами и клиентами Круппа, и, узнав, что они погнали болгар, в главном управлении фирмы устроили общее ликование. Каждый раз, как крупповский снаряд поражал цель, Эссен не упускал случая оповестить об этом весь мир, подобно тому как в Берлине чествовали любого немца, если он побивал мировой рекорд, завоевывал награду или вызывал восхищение в других странах.

Постепенно и другие европейцы начали ощущать силу древнего тевтонского духа и приходить к выводу, что легкие победы в войне 1870 года вскружили Берлину голову. Чем больше новое немецкое поколение думало о битвах тех дней, тем более утверждалось в мысли о том, что германская кровь превосходит кровь других народов, что немецкие солдаты непобедимы и что, если какой-либо противник окажется несговорчивым, они повторят победы своих отцов. Эта воинственность немцев, олицетворяемая их императором, начала оказывать глубокое влияние на соседние страны. Менее всего поддавалась воздействию Великобритания, все же в первом десятилетии XX века англичане пришли к убеждению, что в конце концов им придется сражаться против немцев. В 1908 году один британский аристократ заявил: «Опасность теперь состоит в том, что в Европе у нас появился самый грозный конкурент из всех, с кем мы когда-либо сталкивались, – как в количественном, так и в интеллектуальном и в образовательном отношении». В Лондоне ходили по улицам люди в остроконечных касках германской армии, рекламируя книгу о немецком вторжении, а пьеса на ту же тему шла уже полтора года.

Со стороны рейх выглядел монолитным, кайзер – самоуверенным, его офицеры – агрессивными, а единственной функцией Эссена было, по-видимому, служить арсеналом Германии. Поскольку особое положение Круппа у себя на родине было важно для фирмы, никто и не стремился исправить это впечатление. Тем не менее, оно было неверным. В 1911 году старый сталелитейный завод продал свою пятидесятитысячную пушку. Из этого количества более половины ушло клиентам за пределы Германии – пятидесяти двум правительствам в Европе, Южной Америке, Азии и Африке. Когда принадлежность к Германии была выгодна концерну, то он, конечно, ее демонстрировал; крупповские коммивояжеры регулярно сообщали полученные ими разведывательные данные в ближайшее германское посольство начиная с 1903 года. В ответ они, естественно, ожидали некоторой поддержки. Посол Максимилиан фон Брандт был отозван из Пекина за обнаружение дефектов в поставленной туда пушке Круппа, а агент Густава в Константинополе был поселен в особняке по соседству с посольством Вильгельма. Но в действительности фирма была международным институтом. Ее торговые представители, или, как Густав любил называть их, «полномочные послы фирмы «Крупп», были обычно гражданами тех государств, с которыми вели дела, и почти все они имели большие связи. «Полномочный посол» Круппа в Вене был другом Ротшильдов, нью-йоркский посол – родственником Джона Пирпойнта Моргана, копенгагенского ждала карьера датского военного министра, брюссельский посол был зятем военного министра Бельгии, пекинский – племянником исполняющего обязанности главы государства, а римский – председателем итальянской торговой палаты. Последний – Марио Креста – однажды попал в чрезвычайно неудобное положение во время войны из-за Триполи, ставшей следствием второго марокканского кризиса. Италия, преисполненная решимости захватить свою долю в Северной Африке, прежде чем Франция возьмет все, высадила войска, чтобы аннексировать Триполи. Турки нанесли ответный удар в заливе Энвер. Синьор Креста выступал с пламенной речью на патриотическом митинге, призывая новые римские легионы сражаться, как при Цезаре, когда пришла весть о том, что один из этих легионов только что уничтожен пятьюдесятью пушками Круппа.

Но это была забота и риск полномочного представителя – такой же, кстати, который сопровождал и главу фирмы. Подобно тому как его рабочие голосовали за социалистов, но оставались горячо преданы Круппу, так и Густав умудрялся соединять преданность своей стране с заботой о доходах своей жены. В одном из писем к фон Валентини он писал: «Ни фирма Крупп, ни ее владелец не должны быть втянуты в политические баталии». Разве не нонсенс? Если вы ведете торговлю с пятьюдесятью двумя иностранными правительствами и продаете 24 тысячи полевых орудий своей собственной стране, очевидно, что вы увязли в политике так глубоко, как это вообще возможно для непрофессионала. Все-таки Густав, вслед за Альфредом, хотел и того и другого и, убеждая себя в том, что конфликта между его торговой деятельностью и патриотизмом не существует, продолжал заключать многочисленные сделки, явно во вред безопасности Германии. Хотя выдача секрета снарядных взрывателей фирме «Виккерс» была не на его совести. Последний раз это соглашение продлевалось в 1904 году, за два года до того, как он вошел в правление. Не лежала на нем ответственность и за передачу армии США патента на раздвижной хоботовый лафет для полевых орудий, использование которого значительно увеличило маневренность американской армии, способствуя тем самым поражению кайзеровских войск. Подобно германскому послу в Вашингтоне, Круппу и в голову не могло прийти, что Вашингтон и Берлин окажутся в состоянии войны, причем так скоро – еще до того, как маленькому Альфриду исполнится десять лет. Густав имел все основания относиться подозрительно к Санкт-Петербургу. С 1907 года Россия, Франция и Англия объединились в Тройственном союзе – Антанте. Противниками Антанты были три государства Тройственного альянса: Австрия, Италия и Германия. Тем не менее Крупп не жалел денег на взятки, делая все возможное, чтобы вытеснить конкурентов и стать главным фактором укрепления морального духа царской военной верхушки, удрученной победами японцев. Каждый ствол, который Густав отгружал в Россию, усиливал опасное окружение вокруг рейха, и однако же он посылал все, что русские готовы были купить. Его продукция стоила затраченных на нее рублей. Когда войска Гинденбурга в 1914 году захватили русские крепости «великого польского треугольника», то обнаружили, что эти укрепления вооружены самыми последними моделями гаубиц Круппа.

Задолго до этого Густав продемонстрировал, что намерен держать свои двойные обязательства, руководствуясь строго выверенными логическими рамками, и не позволит международной политике империи подрывать свой бизнес. В 1906 году граф Фердинанд фон Цеппелин начал производить в Фридрихсхафене дирижабли для Германии. Три года спустя Крупп взбудоражил международную ярмарку во Франкфурте-на-Майне, выставив там «антицеппелиновские» пушки, которые тут же в спешке начали раскупать наиболее нуждающиеся в них державы – Франция, Англия и Россия. В том же году первый лорд адмиралтейства Англии Реджинальд Маккена произвел еще большую сенсацию в палате общин; состязание между Германией и Великобританией в оснащении флота дредноутами шло уже четвертый год, и вдруг Маккена информирует парламент, что верфи Круппа в Киле готовы поставлять Англии по восемь боевых кораблей в год. Но сделка провалилась. Это было уже слишком, и тут впервые Тирпиц, Армстронг и Виккерс оказались союзниками. Но Крупп все равно выиграл, потому что ему удалось сохранить два вида цен на корабельную броню, беря с Берлина почти вдвое дороже, чем с Вашингтона. Карл Либкнехт огласил эти цифры в рейхстаге, а Тирпиц подтвердил их правильность. Кайзер, совершенно ошеломленный, спросил старшего директора совета фирмы Ретгера, почему так происходит. В ответ он услышал только, что Густав и его директора действуют как душеприказчики покойного Фрица Круппа. Ответ был дан ледяным тоном и никаких последствий не имел.

В 1912 году Крупп перешел в своих действиях ту границу, которая означала бы полный крах для любой другой компании в любой стране. Появились неопровержимые доказательства, что агенты Эссена похитили из папок военного министерства свыше тысячи документов. Несколько прусских юнкеров были пойманы с поличным – так сказать, «с вареньем Круппа на усах». Но это не все: в то же время обнаружилось, что на крупповские деньги были организованы антигерманские выпады во французской прессе с целью спровоцировать Берлин и создать новый выгодный бизнес у себя дома. Эрнст Хокс первым из директоров в главной конторе узнал, что творится неладное. «Однажды утром – это было в середине сентября – Мюлон, один из наших бухгалтеров, пришел в мой офис в состоянии крайнего возбуждения, – написал Хокс. – Он известил меня о том, что Эккиус, глава нашего торгового филиала, занимающегося военными материалами, находится в этот момент у следователей и судьи из Департамента уголовных расследований в Берлине. Они прибыли, чтобы изъять секретные доклады нашего берлинского представителя. Главным образом их интересуют так называемые «Kornwalzer» – наше кодовое обозначение конфиденциальных документов, полученных от Брандта, секретаря. Капитан Дрегер – наш берлинский представитель – и сам Брандт были арестованы. Дрегер, однако, был вскоре отпущен».

Но Брандта и крупповского директора Эккиуса не отпустили, и суд над ними стал кульминацией событий, которые для Хокса были «процессом по делу Круппа 1912–1913 годов», для Социалистической партии Германии – «делом корнвальцер», а для общественности просто скандалом. Как ни называй, но оно было пикантным. Раньше всех об этом деле «пронюхал» депутат рейхстага Карл Либкнехт: зная о его враждебном отношении к оси Берлин – «Хюгель», кто-то прислал именно ему эти материалы. Они были в простом конверте, без обратного адреса. Семнадцать листков бумаги, каждый под заголовком «корнвальцер», содержали тщательно сгруппированную информацию. Отправитель так и не был найден, и Либкнехт передал эти листки военному министру фон Герингену. По просьбе министра полиция начала перлюстрацию входящей и исходящей корреспонденции дома на Фоссштрассе, где находилось представительство Круппа в столице. Они обнаружили, что Брандт систематически давал большие взятки людям в мундирах; восемь военноморских офицеров получили 50 тысяч марок, а один офицер-артиллерист – 13 тысяч. Данные, которые получала разведка, были бесценными; они включали подробное описание каждого вида германского оружия, проектируемых моделей, военные планы и переписку с другими производящими вооружение фирмами. Располагая такой информацией, Крупп мог манипулировать ключевыми военными фигурами. Каждый шаг генералов и адмиралов был предсказуем. Выгодную для фирмы панику по поводу возможной войны можно было спровоцировать в Париже, умышленно создавая утечку отдельных фактов из этой информации, что как раз и произошло. По просьбе Герингена полиция арестовала одновременно тех, кто давал, и тех, кто получал взятки, и произвела обыск в доме на Фоссштрассе, где полицейские узнали, что 700 украденных документов хранились в Эссене в сейфе одного уже ушедшего на пенсию бывшего управленца Круппа.

Власти имели в руках все: документы, признания обвиняемых, расписки в получении взяток, но в течение семи месяцев ничего не предпринимали. Неизвестно, кто потянул за какую ниточку, но бесспорно, что за кулисами кто-то проявил активность. В прессе не появилось ни одного слова, и все арестованные, включая Брандта, были освобождены. Для Либкнехта это было уже слишком. 18 апреля 1913 года социал-демократ вышел на трибуну рейхстага: «По-видимому, невозможно петь патриотические гимны, восхваляющие Германию, не упоминая имени Круппа. Эта ассоциация привычна и ветеранам, и молодежным клубам, и другим имеющим отношение к армии обществам. Ниспровержение доброго имени Круппа, несомненно, стало бы ошеломляющим ударом по символу патриотизма, который мы, немцы, для себя установили. Тем не менее открылся факт, что эта прославленная фирма систематически пользуется своим капиталом, чтобы толкать старших и младших прусских чиновников на разглашение военных секретов». Рейхстагу следует знать, полагает Либкнехт, что фирма обвиняется в «получении секретной информации, касающейся конструкций, результатов испытаний и особенно цен, назначаемых или принимаемых другими компаниями, в личных корыстных целях».

Он сел на свое место среди полного замешательства. Военный министр Геринген усилил всеобщее смятение, признав, что Либкнехт верно охарактеризовал методы Круппа. Он добавил, что нет, однако, никаких свидетельств того, что совет директоров фирмы в Эссене принимал в этом участие. Конечно, нет свидетельства того, что Густав знал все эти грязные подробности – хотя он должен был что-то подозревать, потому что ни одно ассигнование в размере более 10 тысяч марок не могло пройти без его одобрения, но предположение, будто весь совет был одурачен, все же чрезмерно. Общественность не приняла его, так же как и директора; один из них вызвал обвинителя из СПГ на дуэль, а Альфред Гугенберг озвучил основную идею защиты: «Нет дела Круппа, а есть только дело Либкнехта!»