Чтение онлайн

Крупп далеко заглядывал в будущее. Он предвидел возрождение Польши как «буферного государства», с германизированной полосой между этой Польшей и рейхом – «крепким засовом» против притязаний Польши на прусские земли, некогда подчинявшиеся власти Варшавы. Он предвкушал возникновение огромной тевтонской колониальной империи в Африке, окруженной военно-морскими базами и угольными станциями. Он доказывал, что, «если эти задачи будут осуществлены, германская культура и цивилизация возглавит прогресс человечества; во имя достижения такой цели стоит сражаться и побеждать, проливая благородную кровь». Но одного только пролития благородной крови было недостаточно. Необходимо было навсегда подчинить Бельгию. (Густав считал, что и северное побережье Франции тоже, пожалуй, стоило превратить в провинцию рейха.) А самое главное, корабли, построенные на кильских верфях, должны господствовать в Ла-Манше. «Тут мы подходим к самой сути владычества Англии в мире: занятие позиции силы – вот, пожалуй, единственное, что обеспечило бы нам прочную дружбу Англии. Только в том случае, если мы в любой момент будем в состоянии нанести по ней чувствительный удар, она наконец оставит нас в покое, а может быть, даже станет нашим «другом», настолько, насколько Англия вообще способна на дружбу».

Вопросы спецификации сырья, хотя и скучные, были более срочными. Кудесники эрзацпродуктов «Фарбен индустри» творили чудеса, но ничем нельзя было заменить основные руды, в которых нуждались печи Эссена. Густав предвидел эту проблему. И опять его наставником был Альфред. «Принц-консорт» с восхищением изучал Франко-прусскую войну, и это стало одной из причин того, почему он так активно вкладывал капитал за границей. Мольтке, который был с ним согласен, отверг предложение Шлиффена вторгнуться в Голландию, поясняя, что Голландия должна стать «легкими, позволяющими нам дышать». В ту суровую осень эта дальновидная политика принесла хорошие дивиденды. В сентябре норвежское грузовое судно «Бонеслут» взяло на борт 2500 тонн руды бесценного никеля в Новой Каледонии. После того как оно отплыло, французские колониальные власти обнаружили, что грузополучателем было АО «Фридрих Крупп», которое заплатило вперед. Судно было остановлено в пути французским крейсером и было отконвоировано в Брест. Суд объявил груз военной контрабандой, однако Париж, не желая обострять отношений с Осло, распорядился транспорт отпустить. 10 октября «Бонеслут» отплыл из Бреста в Норвегию, и к концу месяца груз был доставлен в Рур. Зимой британские экспортеры также отправили Густаву никель и медь через Голландию. Поначалу казалось, ничто не может помешать этой договорной системе действовать сколько понадобится. Однако настроения союзной коалиции склонялись к ужесточению позиции, и вот Крупп прочитал в вечерней газете такой абзац:

«Лондон, 20 июня. Металлоторговцы из Эдинбурга Хизерингтон и Уилсон, поставлявшие руду фирме Круппа через Роттердам после начала войны, приговорены к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в две тысячи долларов каждый».

Густав достал свой черный блокнот и вычеркнул четкими линиями два имени. Приговор не был катастрофой (если не считать, что пострадали Хизерингтон и Уилсон), но он означал, что требуются еще большая осмотрительность и новые идеи. Отныне Голландию следовало избегать. Это было очевидно. Хорошо еще, что скандинавы верили в свободу предпринимательства, так что Норвегия и Швеция были ему доступны, и из этих стран непрерывным потоком текли редкие сопутствующие материалы, которые обеспечивали великолепное качество серебристо-серых сплавов, получаемых в Эссене, Рейнхаузене, Аннене, Киле, Хамме и Магдебурге. Для подстраховки на верфи «Германия» было сконструировано уникальное судно, которое могло пренебрегать морской блокадой, устроенной союзниками, не бросая при этом вызов Вудро Вильсону. Это была грузовая подводная лодка грузоподъемностью 800 тонн, способная пересекать Атлантический океан. Лодка эта, названная «Дойчланд», была спущена со стапелей 23 июня 1916 года и немедленно начала доставлять руду и каучук из колоний рейха.

К этому времени крупповская империя настолько преобразилась, что надевшие военную форму ее подданные, приезжая в отпуск, с трудом находили свои дома. В начале войны число служащих и рабочих фирмы составляло 82 500 человек, и примерно половина из них была занята в Эссене. Это количество моментально увеличилось до 118, а затем и до 150 тысяч человек, включая 20 тысяч женщин, большинство из которых были заняты на деликатной операции вставки взрывателей. Независимый военный корреспондент, посетивший сталелитейный завод Круппа, был поражен, увидев столовую на 7200 мест, в которой поочередно питались 35 тысяч рабочих.

Трудясь в две смены по двенадцать часов на сборке оружия, лафетов и снарядов, изготовляя корабельную броню, рабочие видели, как вокруг буквально за сутки вырастают заводские корпуса. За первый год войны в одном Эссене было построено и оборудовано 35 больших заводов. В январе 1915 года были подготовлены проекты завода боеприпасов площадью 23 тысячи квадратных ярдов, а в июле он уже был пущен в эксплуатацию.

Показатели объема выпускаемой продукции были невероятно высоки. В первый год войны Эссен взамен старых поставил армии свыше 900 полевых орудий и 300 легких гаубиц. Во второй год работы новый завод боеприпасов выпустил почти 8 миллионов снарядов. А на третий год Крупп достиг захватывающих дух высот: каждый месяц с конвейеров сходило 9 миллионов снарядов и 3 тысячи орудий. Если бы в этих условиях ухудшилось качество, армия вряд ли стала бы протестовать. Но грех было жаловаться. Когда немцы появились вдруг у Вердена 21 февраля 1916 года, штурму предшествовала двенадцати с половиной часовая огневая подготовка – «огневая завеса», создаваемая 1200 единицами артиллерии, которые выпускали 100 тысяч снарядов в час по фронту протяженностью в 8 миль. При этом 13 «Толстых Берт», которые теперь назывались «гамма-пушки» или просто 420-мм орудия, были столь же точны, как и их предшественницы у Льежа. Железнодорожные пути не требовались – каждая гаубица разбиралась на 172 части и доставлялась к позиции на 12 грузовиках. Затем в течение двадцати часов ее готовили к бою, и, пока артиллеристы возились с ее громоздкими составными частями, пехотинцы толпились вокруг, с удивлением рассматривая снаряды. При команде «Огонь!» они разбежались, а кто не успел, у тех полопались барабанные перепонки. Окончательный результат был, конечно, гораздо трагичнее. В книге «Цена славы», этом блестящем повествовании о величайшей битве, Алистер Горн пишет, что гул падающего снаряда был таким оглушительным, долгим и деморализующим, что его можно сравнить с пикирующим бомбардировщиком. «Начиная с февраля 420-мм орудия подвергали непрерывному обстрелу форты Вердена, обрушивая на него свои тысячекилограммовые снаряды… Один из них, к счастью неразорвавшийся, прошил шесть футов земли, десять футов бетона и, наконец, 30-дюймовую стену. Несколько снарядов разорвалось в самой крепости со страшными последствиями. Число жертв огромно. Многие просто задохнулись от смертоносных тротиловых газов, и крепость стала для них ловушкой. Ужасающий гул падающего снаряда сводил жителей с ума. После одного из губительных обстрелов комендант усмирял обезумевших от контузии людей. Ему пришлось согнать их под дулом пистолета и запереть в каземате. Потом свихнулся и сам комендант форта. Он выбежал из крепости и бросился в ближайший лес. Когда его обнаружили, он сидел на пне в состоянии полной амнезии.

Император, на которого все это производило все более сильное впечатление, слал Густаву поздравительные телеграммы. После Ютландского сражения он телеграфировал ему:

Результаты были не столь убедительными, как полагал кайзер. Военно-морской флот рейха потопил 14 военных кораблей англичан, а те пустили ко дну 11 немецких судов. Но англичане все-таки сохранили господство на море. Ютландское сражение кончилось вничью, и это объяснилось отчасти тем, что корабли обеих сторон были одеты в одну и ту же броню. Довоенные контракты нельзя было расторгнуть задним числом. Как известно, не все снаряды взрываются, и во Франции на английских снарядах, если они падали, не разорвавшись, за немецкими линиями, можно было разобрать крохотный штампик «КР 96/04» – то есть в 1896 году Виккерс взял лицензию на запатентованный еще Фрицем Круппом взрыватель, а в 1904 году это соглашение было возобновлено. Солдаты Вильгельма ничего не подозревали, в отличие от британской палаты общин. В конце апреля 1915 года лорд Бересфорд, откровенный критик британской морской политики, спросил премьер-министра Аскуита, правда ли, что Круппам отчисляют один шиллинг с каждого снаряда. Это привело всех в ужасное замешательство, и только в первой неделе мая пришел двусмысленный ответ. Палате общин было заявлено, что хотя соглашение было продлено до 16 июля 1914 года и однажды перечислена сумма гонорара в один шиллинг и три пенса, но «после этого никаких процентов отчислений ни за один взрыватель не выплачивалось». Разумеется, не выплачивалось. Страны были в состоянии войны друг с другом. Но утверждение о том, что соглашение аннулировано, совершенно не соответствовало действительности. Юридически оно сохраняло свою полную силу, и обе фирмы учитывали его в своих бухгалтерских книгах: Виккерс – в счетах, помеченных «К», а Густав – под простой формулой, согласно которой Виккерс был должен ему по 60 марок за каждого убитого немецкого солдата.

Конечно, совершенно невозможно объяснить такого рода вещи Вильгельму, не говоря уже о воюющих на фронтах. Индустрия вооружений была тайной за семью печатями и в мирное время. Теперь же конспирация стала такой сложной, что полдюжины других рурских баронов жили в своем мирке, говорили на своем языке и сталкивались с проблемами, непостижимыми почти ни для кого, кроме них. К примеру, в то самое время, когда была спущена лодка «Дойчланд», они были обязаны оказывать всяческое давление на канцлера Бетмана-Хольвега, пока он не санкционирует захват промышленных ресурсов Бельгии. Канцлер, протестуя и называя это пиратством, неохотно согласился. Его распоряжение создавало опасный прецедент для будущего поколения, когда большая часть Европы станет одной огромной Бельгией, оккупированной одетыми в военную форму сынами Германии. А в ту осень последовала еще одна команда с даже более зловещими осложнениями для будущего. Она поступила военному губернатору в Брюсселе. Несмотря на закон о трудовой повинности, который распространялся на всех трудоспособных немецких мужчин в возрасте от 15 до 60 лет и обязывал работать на военных заводах здоровых немецких женщин, в цехах не хватало рабочих рук. И поэтому новый указ предписывал бельгийским гражданам трудиться на рурских заводах. Тило фон Вильмовски, который в то время имел звание кавалерийского офицера и служил адъютантом губернатора, был в шоке. Он написал Густаву, призывая его представить этот вопрос на рассмотрение императора. Крупп, выразив сожаление, отказался. Нужно подчиняться, объяснял он.

Тило не знал, что Крупп в значительной мере был ответствен за этот насильственный набор. 27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне Антанты. На следующий день Гинденбург был назначен Верховным главнокомандующим, а Людендорф – начальником его Генерального штаба. Власть этих двух людей была практически безгранична; когда канцлер Бетман-Хольвег попробовал докучать им своей совестливостью, он был без лишних слов отстранен. Однажды, возвращаясь с Западного фронта через Бельгию, Людендорф встретился с Круппом и Карлом Дуйсбергом из «Эльберфельдер фарбенфабрикен» – двумя наиболее влиятельными промышленниками империи. Людендорф вспоминал: «По дороге на следующий день после полудня я обсудил этот вопрос (военное производство) с г-ном Дуйсбергом и г-ном Круппом фон Болен унд Хальбах, которых я попросил составить мне компанию в поезде. Они считают вполне возможным, с учетом наших запасов сырья, увеличить производство военной продукции, если будет решена проблема рабочих рук». Людендорф разрешил проблему. Он издал приказ, который привел в смятение борона фон Вильмовски и удовлетворил «баронов фабричных труб»; они смогли заверить правительство: «Ресурсы, находящиеся в распоряжении немецкой промышленности, таковы, что она способна на протяжении долгих лет снабжать наши доблестные войска и войска наших верных союзников всем необходимым оружием и боеприпасами».

Этот небольшой обмен любезностями звучит как упражнение в тевтонской бюрократической речи и производит жуткое впечатление. Эти люди имели дело не с запасными частями. Они распоряжались судьбами людей. Суть их послания сводилась к тому, что война идет прекрасно. Станки на заводах в отличном состоянии. Такое положение может продолжаться до бесконечности, если только хватит людских ресурсов; таково было их отношение к насильственной вербовке бельгийских рабочих; в том же ключе они говорили и о собственных солдатах. В Генеральном штабе бесстрастно говорили о потребности в людях просто как о нужде в человеческом материале. Но делать вывод, что такое бездушие было свойственно только рейху, было бы ошибочным. Оно наблюдалось во всех столицах воюющих держав и нигде не проявилось так вопиюще, как в Лондоне – этой цитадели благопристойности. Лорд Карсон, выпускник Дублинского колледжа Святой Троицы, сказал пэрам, что «определенное число героев должно быть всегда и этого нужно добиваться любой ценой», а британские офицеры, отвечающие за материально-техническое снабжение, подсчитывая в среднем число жертв артобстрела в незадействованных секторах, называли их «обычными потерями».

Звучит чудовищно. Собственно говоря, они были продуктом некоей исторической метаморфозы. В ту отдаленную эпоху котелков, кебов и шляпок со страусовыми перьями цивилизация находилась на полпути к кардинальным переменам. В культурном отношении она оставалась привязанной к прошлому с его лошадьми, хотя все больше было признаков того, что наступил век машин. В Европе не вполне осознавали, что из всех общественных институтов военная профессия в наибольшей степени укоренилась в фольклоре прошлого. Традиционные лидеры – императоры, принцы, властители и фронтовые маршалы – были самыми консервативными людьми в обществе, наименее способными к пониманию той механизированной войны, которую им пришлось вести. Юнкера лелеяли свои монокли, белые без единого пятнышка перчатки, черные с серебром сабельные подвязки и содержали в образцовом порядке бетонные помещения камендатур с прусскими орлами над входом. В то же время тоска французов по славе оставалась столь же сильной, как и их способность к самогипнозу. Даже когда их солдаты блеяли, как овцы, показывая, что считают себя отданными на заклание, маршалы с энтузиазмом говорили о естественном выражении эмоций солдатами. Конечно, ведь речь идет о молодежи, этих «младотурках». В их возрасте им приходилось самим о себе позаботиться. Когда Фалькенхайн атаковал Верден, курьеру, принесшему эту весть, сказали, что «папа» Жоффре, начальник полиции Франции, спит за запертыми на двойные запоры дверьми и его нельзя беспокоить.