Чтение онлайн

И все же предпоследний год войны запомнился не поражением итальянцев, бунтом французов или бессмысленным убийством английских юношей, потому что все это затмили события за пределами Европы. Первым из них было вступление Америки в войну. Кайзеровский посол фон Бернштофф гнал пачками послания из Вашингтона, умоляя Вильгельма не возобновлять неограниченную войну подлодок, но по мере усиления блокады на суше его императорско-королевское величество подталкивали к решительному шагу. Крупп построил флот из 148 подводных лодок, и Гинденбург с Людендорфом хотели их использовать. В начале 1917 года его величеству пришла в голову мысль, которую он счел блестящей. По его приказанию министр иностранных дел Германии послал телеграмму мексиканскому правительству, предлагая Мексике вторгнуться в США и вернуть себе Техас, Нью-Мексико и Аризону. Если американцам придется драться на своем континенте, объяснил кайзер своему изумленному двору, они не смогут вступить в войну в Европе. К несчастью для него, англичане расшифровали телеграмму; она затем была опубликована во всех американских газетах и вызвала в США бурю негодования, особенно в Техасе. К этому времени Генеральный штаб настойчиво требовал действий, и кайзер послал за Густавом. Вильгельм сказал ему, что основные усилия сейчас надо сосредоточить на строительстве подводных лодок. Крупп поспешил в Киль и предпринял полную реорганизацию верфи «Германия», так что император «дал отмашку». В течение последующих двух месяцев воды Атлантического океана то и дело закипали белыми бурунами торпед. Президент Вильсон попытался уклониться от неизбежного, вооружив торговые суда, но когда командиры немецких подводных лодок, увлекшись, стали топить суда, возвращающиеся в Америку, ему пришлось выполнять свою угрозу, и 6 апреля 1917 года конгресс США объявил Германии войну.

Поначалу казалось, будто риск, на который пошли немцы, вполне оправдался. Хотя союзники потопили 50 немецких подводных лодок, в октябре подводный флот Германии благодаря Круппу насчитывал 134 лодки, а ущерб, нанесенный судоходству союзников, даже превзошел ожидания немецкого командования. Только в апреле были потоплены суда общим водоизмещением 875 тысяч тонн, более половины из них принадлежали Великобритании. Английский адмирал Джеллику сообщил американскому адмиралу Симсу, что военная кампания германских подводных лодок поставила его страну на колени. Продовольственные рационы в Англии были урезаны и продолжали сокращаться. Правительство делало все, что могло, – призывные повестки присылались увечным, душевнобольным, а иногда даже и покойникам, – но этого было недостаточно. Каждое четвертое британское судно немцы пустили ко дну. Запасов зерна на Британских островах оставалось только на шесть недель. Джеллику предсказывал капитуляцию союзников к 1 ноября. В конце концов адмиралтейство согласилось на меру, предложенную премьер-министром Ллойд Джорджем, – организовать конвоирование торговых судов. И сразу же это дало результаты. Одновременно на английских судоверфях усиленно строились эскадренные миноносцы и проектировались глубинные бомбы, что также помогло обуздать «черные сигары» Густава. У англичан было еще достаточно транспортных судов, чтобы перебросить через Атлантический океан американские экспедиционные силы – и в такие сроки, как этого требовала обстановка.

Второй этап событий 1917 года стал краеугольным камнем побед немцев на востоке; они смогли свернуть там фронт и впервые получить подавляющее численное превосходство на западе. В ноябре большевики захватили власть в России и запросили мира. В мгновение ока он превратился в новую войну. Императорский поезд с пыхтящим паровозом направлялся в штаб-квартиру Гинденбурга – Людендорфа в маленьком французском местечке Авен, к юго-востоку от города Валансьена, чтобы увидеть триумф германского оружия. Никто не подозревал, что победа отвернется от его величества. Перемирие с новым русским правительством высвободило 3 тысячи крупповских пушек и миллион солдат в серо-зеленой форме и касках в виде угольных совков – вполне достаточно, чтобы развязать руки Людендорфу и дать ему возможность ударить, прежде чем американцы, собрав силы, уничтожат его фланг. Разработав блестящую новую тактику с упором на ударные отряды, скрытый маневр, внезапные бомбардировки, применение газа, он приготовился к нанесению серии ударов и дал операции кодовое название «Kaiserschlacht» – «Битва кайзера». Гинденбург обещал императору, что они будут в Париже к 1 апреля. Людендорф знал своих врагов. Первый удар, нанесенный 21 марта, пришелся на слабое звено в цепи французских и британских войск в долине реки Сомма, а целью был город Амьен, через который проходила единственная линия коммуникации между двумя союзниками. Британцев отбросили на 10 миль, на шестой день все было кончено. Голодные наступающие войска ударились в мародерство; томми ожесточенно сопротивлялись, а Людендорф готовил свой следующий удар в апреле во Фландрии. И опять был туман, и опять немцы атаковали из него, на этот раз на 30-мильном фронте. Все, что отвоевал Хэйг шесть месяцев назад, было потеряно. Оставалось пять миль до Хазебрука – важного железнодорожного узла и намеченной цели, когда Людендорф дрогнул. Он никак не мог решить, воспользоваться или нет господствующей высотой во Фландрии, а пока пребывал в раздумье, упорные англичане уже окопались. Ему досталась вторая высота – но отнюдь не Париж.

И все же никто не сомневался, что он еще покажет шедевр своей тактики. Атаковав дважды, он определенно ударит вновь. Союзники обезумели. «Мы прижаты к стене», – говорил Хэйг своим войскам. Маршал Фош, которого в этот трудный час назначили Верховным главнокомандующим всех армий, призвал оборонять «каждую пядь земли», а Першинг отдал в распоряжение Фошу всех имевшихся у него американских пехотинцев. Любопытно, что этих американских новобранцев сунули как раз туда, где немцы предпримут самый мощный штурм. Шменде-Дам – гряда к северу от Эны – была своего рода естественным оборонительным рубежом, поэтому французы кое-как обустроили ее и фактически разместили там пять измотанных британских дивизий, отправленных передохнуть. А это оказался ближайший к Парижу сектор. Планом Людендорфа предполагался прорыв и марш к столице. Он ожидал, что на оборону города будут брошены все резервы союзников, а когда это произойдет, он собирался совершить обход и ударить по Хэйгу, пройдя каналом. Его приготовления были в высшей степени тщательными. Никто всерьез не полагал, что американцы о чем-либо догадываются, потому что на германских позициях не было и намека на активность. С постов наблюдения ничего не сообщали, аэрофотосъемка ничего не показывала. Похоже, там даже батарей не было. Крупповских орудий насчитывалось почти 4 тысячи. Их просто не было видно. Скрываясь днем в лесу, солдаты двигались ночью, обмотав тряпками копыта лошадей; скрип орудийных повозок сливался с кваканьем лягушек. Людендорф сосредоточил 14 лучших дивизий в глухой местности среди гигантских деревьев, напротив горной гряды. Утром 27 мая атакующие вдруг появились из ниоткуда за взрывами шрапнели и шипением газа. Силы британцев были раздроблены. К сумеркам наступающие немецкие колонны продвинулись на 12 миль. Они форсировали реку Вель и утром устремились под солнечными лучами вверх, топоча армейскими ботинками. А на пятый день, когда пал Суассон, они миновали все пять линий обороны французов. Они были на берегу Марны, на расстоянии всего 37 миль от Эйфелевой башни, в местечке под названием Шато-Тьерри. Был срочно созван Высший военный совет союзных сил. Европейские маршалы сошлись во мнении, что американцы не будут готовы до 1919 года, но больше никого не было под рукой, и они послали в бой морскую пехоту Соединенных Штатов. Сразу после ночного марша пятый и шестой полки морской пехоты были брошены перекрыть дорогу на Париж. Перед ними лежало холмистое пшеничное поле, на котором в изобилии проросли алые маки, а в 400 ярдах за ним находился запретный «лес Данте» с темной пожухлой листвой. Это был Белленский лес. Две дивизии немцев пробирались сквозь него. Они могли, двигаясь плечом к плечу, прорваться в любой момент. Там нет сил союзников, возбужденно говорил американцам французский офицер, и не будет, если их туда не подтянут. Его было плохо слышно, потому что мимо проходили беженцы со своими пожитками – с птичьими клетками и одеждой, сложенной в скрипучие детские коляски. Один из них прокричал: «La guerre est fini!» («Война окончена!»), а какой-то американец прокричал в ответ: «Pas fini!» («He окончена!»), произнося также звучащее название этого сектора «Pas Fini» (Па-Фини). В течение пяти дней морские пехотинцы сдерживали в пяти милях от Па-Фини натиск серых колонн, плотными рядами бегущих по полю. Немцы докладывали, что наткнулись на «ударные части». Клемансо объявил, что американцы спасли Париж, а когда они перешли в наступление, штурмовали Белленский лес и очистили его, то стали национальными героями у себя дома. «НАШИ ДОБЛЕСТНЫЕ МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ НАСТУПАЮТ ДВЕ С ПОЛОВИНОЙ МИЛИ, НИЧТО НЕ ОСТАНОВИТ ИХ НАТИСК!» – кричала заголовками «Нью-Йорк таймс». Из 8 тысяч человек, брошенных на прорыв в этой кризисной ситуации, лишь 2 тысячи остались в живых. Свыше 100 человек были награждены крестом «За выдающиеся заслуги».

Теперь у Першинга во Франции был уже миллион солдат. Он занимал все больше позиций в стане союзных сил, и, когда немцы попытались воспользоваться Днем взятия Бастилии и вновь начать наступление, неосмотрительно втягиваясь во вторую битву на Марне, пять дивизий американских пехотинцев встретили их контратакой. Надежды Людендорфа улетучивались с появлением летних красных маков. Он обеспечил всемерную поддержку наступлению 14 июля. Этой операции было дано название «победоносный штурм», и Людендорф распорядился построить высокую деревянную башню прямо за своими позициями, чтобы кайзер мог обозревать поле битвы. Вильгельм сидел там шесть дней, глядя в подзорную трубу на отдаленные силуэты, пытаясь определить, какая армия была его. Когда он с трудом спустился вниз, все пришедшие новости были плохими. Решающий бросок провалился. На этот раз у немцев даже не было преимущества. Их моральный дух быстро падал; жалобные письма из дома сообщали о голоде, а интенданты при пустых полках снабжали солдат реквизированной женской одеждой. Затем наступил, по выражению Людендорфа, «черный день» войны. 8 августа британцы сосредоточили почти 500 танков на фронте у Амьена, взломали оборону немцев и продвинулись на 8 миль. Это было плохим признаком. В ту неделю Людендорф подал прошение об отставке. Отставка была отклонена, но таким образом он вышел из неловкого положения. С этого момента в Генеральном штабе думали уже не о победе, а о заключении сделки с союзной коалицией и о спасении армии.

Его величество не был ни в чем убежден. В самый разгар «победоносного штурма» он наградил Гинденбурга Железным крестом с золотой короной – эта награда вручалась только второй раз в истории (первым ее получил Блюхер – за победу над Наполеоном). Конечно, он поворчал на Людендорфа после горького поражения 8 августа: «Для меня теперь вполне очевидно, что нам следует подвести итоги. Война должна быть завершена. Буду ждать вас, господа, в Спа через несколько дней». Однако шесть дней спустя на конференции в Спа он был нерешителен. Почему-то он лелеял надежду, что введение подлинной парламентской демократии может спасти династию Гогенцоллернов. И думал, что не все еще потеряно на поле брани.

Вильгельм мечтал, но в сравнении с Круппом выглядел здравомыслящим реалистом. Густав, по словам одного немецкого писателя, был не в состоянии «признать наконец, что война проиграна… у него как будто были шоры на глазах». Он полагал, что Людендорф в любой момент может добиться триумфа. Армия разбила врагов фатерланда на всех фронтах, кроме одного, а там германские войска оставались в глубине французской территории. Подобно Альфреду Круппу, Густав Крупп отправлял пушки, чтобы из них обстреливали Париж. Историческая параллель слишком очевидна, ее невозможно отрицать. Кайзер, рейх, народ и «пушечный король» всегда вместе, они сильнее всех.

Артиллерийский обстрел Парижа совпал с предпринятым Людендорфом весенним наступлением 1918 года. Он начался 23 марта, ровно через двое суток после первой атаки, когда артиллеристы заняли только что захваченную часть лаонской линии обороны вблизи Крепи, и закончился наутро после «черного дня» 8 августа. В течение этих ста тридцати девяти дней каждые двадцать минут на французскую столицу падал снаряд. Бомбардировка была бессмысленной и ничем не спровоцированной. В сознании людей она ассоциировалась с именем Круппа даже в большей степени, чем все другие немецкие зверства, включая и действия подводных лодок. Но это было также выдающееся техническое достижение. И хотя это орудие было известно всему миру как «Толстая Берта» (некорректное название, которое сохранилось до сегодняшнего дня, даже в Эссене), нет ни малейшего сходства между короткоствольной осадной гаубицей, которая принесла Германии первую победу в Льеже, и «парижской пушкой» с длинным, сужающимся к дулу стволом, сыгравшей такую эффектную роль в ее последнем наступлении. «Берта» посылала снаряд весом в тонну на 9 миль. Снаряды «парижской пушки» весили всего 200–230 фунтов, а ее калибр составлял только 21 см, то есть был вдвое меньше, чем у «Берты» – гаубицы. Исключительность «парижской пушки» заключалась в ее дальнобойности. Вначале она конструировалась как военно-морское орудие. Осенью 1914 года, работая в Меппене с исходной моделью, Раузенбергер усовершенствовал ствол, получив дальнобойность в 31 милю. За три с половиной года экспериментов он довел этот показатель до 81 мили и одновременно добился большей точности. Так что, хотя лаонская линия находилась от Парижа в 77 милях, первый снаряд разорвался в самом центре площади Республики.

ВМС Германии все еще считали это орудие своим, и его обслуживали 60 моряков под командованием адмирала. Все они прошли специальную подготовку, так как их 150-тонная чудо-пушка требовала особых забот. Разница в 30 фунтов между снарядами не была случайной. Моряки получили инструкции перед каждым выстрелом предварительно нагревать снаряд в подземной камере, а после каждой серии снимать ствол с цапф и «выпрямлять» его. Но даже самое скрупулезное внимание к деталям не отменяло законов металлургии. Каждый выстрел слегка расширял канал ствола. Поэтому продолговатые снаряды были пронумерованы, и каждый следующий был чуть длиннее и толще предыдущего. Калибр не был постоянным. Хотя он официально значился как 8,3 дюйма, на практике изменялся от 8,2 до 8,4 дюйма. После 65 выстрелов ствол выходил из строя, и его надо было менять.

Приставлять флаг-офицера к единственной пушке может показаться абсурдным, однако этому флаг-офицеру приходилось иметь дело с приборной доской, не уступавшей по величине приборной доске линкора. Каждому выстрелу предшествовали сложные экскурсы в высшую математику. Командир орудия и его штаб внимательно изучали самые последние сведения об атмосферном давлении, влажности, температуре и кривизне земной поверхности. Поскольку ни один артиллерийский наблюдатель не мог, конечно, увидеть, что происходит за 80 миль от него, то о попаданиях и промахах и расстоянии отклонения снарядов от цели они узнавали из сообщений шпионов в Париже. Когда наступало время отсчета готовности к выстрелу, по специальному телефону передавался сигнал тревоги на 30 артиллерийских батарей, и они открывали огонь, чтобы запутать подразделения союзников и не дать им определить местоположение обстреливавшего Париж орудия. Сорок самолетов-охотников «фоккер» были наготове на близлежащем аэродроме: если поисковые подразделения все-таки добьются своего, надо накрыть их бомбами.

После команды «Огонь!» снаряд по дуге уходил в небо, достигая максимальной высоты 26 миль в ионосфере, а потом его траектория шла вниз. При приближении к городу он создавал звук, как будто кашлял и давился гигантский пес. Результаты попаданий очень разнились. За двадцать недель обстрела французской столицы из этого орудия были убиты более тысячи парижан, хотя случались дни, когда агенты сообщали только о нескольких поврежденных карнизах. Особенно внушительные цифры были получены на Страстную пятницу, 29 марта, когда снаряд пробил крышу церкви Сен Жервез и взорвался во время богослужения, убив 91 молящегося и ранив более 100. Но общий результат вряд ли оправдывал те 35 тысяч марок за выстрел. «Это только вызывает еще большую ненависть к Германии», – писал Герт фон Класс.