Чтение онлайн

Ну а что же Густав? Он был в положении, предполагающем вмешательство, – из эркерного окна его офиса было видно все происходящее, но не сделал ничего. Абсурдно утверждать, что он не мог ни с кем связаться. Его сложный коммутатор позволял говорить с каждым бригадиром на заводе. Более того, мы знаем, что он пользовался им, чтобы связаться по телефону с центральным гаражом. Он озабоченно спрашивал, не покорябали ли его лимузин в этой свалке, и велел управляющему присмотреть за ним. Невероятно, но факт: это было его единственным распоряжением, в то время как сирены продолжали завывать. Они выли полтора часа. За это время лейтенант понял наконец, что его позиция здесь ненадежна. Ведь у него только десяток человек. В любой момент огромная толпа опасных людей может ворваться и с тыла захватить патруль, поэтому он отступил к другому, меньшему по размерам гаражу напротив пожарного депо. Пулемет установили на входе и направили на толпу, которая несколько отхлынула назад. Однако у новой позиции Дюрье был один изъян, который мог стать фатальным. Строение было оборудовано установкой, выбрасывающей под давлением пар, а панель управления находилась на крыше. (Пять дней спустя один из администраторов Круппа убедил группу иностранных корреспондентов в том, что там не было никакой установки, но, по воспоминаниям бывшего крупповца, журналистам показали другой – центральный гараж.)

До тех пор пока продолжали завывать сирены, толпа была спокойна. Люди как будто оцепенели. Тут – береты с помпонами, там – покрытые копотью лица, глядящие из-за спин стоящих впереди. И никто не шевелился. Затем в 10.30 раздался пронзительный свист. Это было похоже на сигнал. Передний ряд двинулся вперед. Что именно произошло в последние тридцать минут, неизвестно. Некоторые из людей Дюрье говорили, что их забросали камнями и кусками угля, а двое французских солдат утверждали, что видели рабочих с револьверами. Если пистолеты и были, сам лейтенант этого не заметил. В него не попал никакой летящий предмет, и вокруг себя он ничего такого не видел; он решил посмотреть вниз на толпу, когда раздалось шипение пара. Два крупповца на крыше отвернули вентили до отказа, и густой едкий туман стал заполнять здание. Дюрье, наполовину ослепленный собственным потом, приказал открыть огонь поверх голов. То ли рабочие были слишком возбуждены, чтобы испугаться, то ли, что более вероятно, стоявшие сзади подтолкнули тех, кто был впереди. Словом, они придвинулись ближе, и теперь уже, это было в 11.00, лейтенант приказал патрульным взять под прицел людей. Он замер на мгновение и, решив, что другого выхода нет, дал команду: «Открыть огонь!»

Пулеметную очередь услышали всюду. На следующее утро номер газеты «Нью-Йорк таймс» вышел с заголовком на целую страницу: «ФРАНЦУЗЫ УБИЛИ 6 ЧЕЛОВЕК И РАНИЛИ 30 В СТЫЧКЕ У ОФИСА КРУППА».

Было даже хуже. Когда крупповские сотрудники германского Красного Креста вошли на нейтральную полосу между пулеметом и своими отступавшими таварищами (спасательная операция, требующая выдающейся храбрости, поскольку у них не было нарукавных повязок Красного Креста), на Альтендорферштрассе был хаос из дыма, пара и крови. Стрелявшие явно метили в жизненно важные органы, а на таком расстоянии нельзя не попасть. Как рассказывал первый крупповский врач, увидевший пострадавших, на жертвах были видны «страшные зияющие раны». Всего было 13 убитых, включая 5 юных подмастерьев, и 52 раненых.

Вся Германия была в гневе. «Сколько сердец разбило это горе», – сказал бывший канцлер Карл Йозеф Вирт, а СПГ распространило заявление по поводу «кровавой Пасхи в Руре». Французский генерал на вилле «Хюгель» распорядился перебросить из Дюссельдорфа танки и батальон пулеметчиков в надежде предотвратить возможные ответные выступления. Это оказалось невозможным. В тот же день после полудня нападениям подверглись бельгийский мотоциклист, французский полицейский агент и два французских инженера. Они были избиты и ограблены. Саботажники взорвали эссенский мост. В соседнем Мюльхейме ветераны Красного солдатского союза взяли штурмом ратушу и удерживали ее в течение суток. В Дюссельдорфе ручными гранатами забросали французских солдат, а на Центральном вокзале Эссена французский караульный был застрелен неизвестным, спрятавшимся в вентиляционной трубе. Это не нашло сочувствия за границей. Расстрел на Альтендорферштрассе был в центре внимания в мире. Авторы французских газетных передовиц хранили молчание, а британская и американская пресса негодовали столь же сильно, как и германская. «Это, – предупреждал «Спектэйтор», – способ усилить германское сопротивление, а не остановить его».

Теперь уже и Пуанкаре должен был бы понимать это. Генерал в «Хюгеле» понял; он объявил, что его отряды будут выведены из Эссена на время похорон. Но Париж оставался неумолим. Эссену было жестко указано, что, поскольку убийца часового скрылся, город будет оштрафован на 100 тысяч марок. Для немцев этот штраф был просто еще одним ударом по самолюбию; берлинский газетный карикатурист изобразил Пуанкаре за столом с ножом и вилкой в руках, разделывающим труп искалеченного ребенка с биркой «Крупп». Делегации отовсюду съехались в Эссен на похороны, которые пришлось откладывать на десять дней, пока националисты, коммунисты, социалисты, католики, протестанты и даже свободомыслящие и христианские теологи спорили о том, кому должна быть отведена главная роль на отпевании в церкви. В конце концов Густав отверг их всех. Люди погибли за фирму, объявил он. Следовательно, он сам и будет главным на траурной церемонии. Прибывшим представителям, тем не менее, позволено шествовать в кортеже. Приобретя характер общенациональной лихорадки, спектакль в память павших жертв был неизбежен, но Крупп в молодости хорошо познакомился с тем, как устраивать пышные процессии. И 13 жертв были удостоены похорон на государственном уровне. Такого рода ритуал знаменовал едва ли не каждые важные похороны в истории Рура, в том числе Альфреда и Фрица.

Фактически это была общенациональная церемония. Через час после рассвета 10 апреля приспустили флаги по всей Германии, а церковные колокола начали бить в каждом маленьком и крупном городе. Рейхстаг собрался в полном составе возносить молитву за убиенных рабочих. В Эссене крупповцы с белыми нарукавными повязками регулировали движение, когда процессия из 300 тысяч участников похорон растянулась на протяжении четырех миль пути от ворот номер 28 до кладбища Эренфрид – выделенного для эссенцев, героически погибших при выполнении своего долга. Там было вырыто тринадцать могил. В большом мраморном фойе главного управления тринадцать гробов стояли в ряд, обернутые в ткани красного, белого и черного цветов национального флага, а по бокам стояли католический епископ и протестантский пастор. В галерее наверху хор концерна из 500 человек был разделен на две группы. Половина исполняла отходную, а другая половина – мессу. Это было незабываемое действо. Горели лишь свечи на канделябре, и, когда весь хор одновременно запел «Аминь», Крупп вступил в это тускло освещенное пространство, чтобы прочитать свой панегирик. Он был не способен произнести впечатляющую речь, но достаточно было магии его имени и порожденной им драмы; когда он прошел через зал и обнял вдов и детей, они разрыдались.

На улице организовалась процессия; во главе ее – четыреста собранных вместе германских флагов; Густав в одиночестве со склоненной головой; родные и близкие; и сорок делегаций, состоящих из мужчин с черными венками на груди. Впереди шли шахтеры в своей рабочей одежде, их шахтерские лампы были наведены на Круппа, как прожекторы. Шахтеры присутствовали потому, что один из погибших был шахтером, – никто не спрашивал, почему он не был в забое в утро расстрела, – но большинство других участников похорон даже не имели отношения к Рурской области. Баварцы, силезцы, саксонцы, восточные пруссы – они представляли разные земли, социальные и экономические классы и весь политический спектр Германии; а когда у могил епископ широко развел руки и прокричал одно только слово «Убийство!», затаенная глубокая страсть рухнувшего рейха выразилась в длительном, тяжелом молчании. Тишину прервал звук приближающегося аэроплана. Хотя французских пехотинцев и не было, но единственный самолет все-таки наблюдал с высоты за кортежем. Он выбрал такой момент, чтобы разорвать кладбищенскую тишину. Биплан пророкотал над головами, чуть не задевая деревья. «Штык» старался как мог, чтобы рана не заживала.

И посыпал ее солью. Триумф помпезности Круппа, похоже, выбивал «Микум» из колеи. Все время приходили те, кто чувствовал раскаяние; молодой французский лейтенант по имени Этьен Бах вышел из церкви в Эссене после причащения, прерывающимся голосом принес извинение своим немецким собратьям по вере и затем публично скинул с себя военную форму. Начальники Баха пошли другим путем. Они были полны решимости унизить Круппа. Дважды в течение последующих двух недель его допрашивали французские офицеры, а когда он в конце месяца с двумя директорами уехал в Берлин, чтобы присутствовать на заседании Прусского малого совета, были выданы ордера на арест всех троих по обвинению их в «подстрекательстве к мятежу» в Пасхальную субботу. Выбранное французами время заставляет думать, что они просто побряцали оружием в надежде на то, что Крупп будет находиться вне Рура. Ведь если он отсутствует, то может быть представлен как беглец и трус. Действительно, определенные вопросы, которые ему задавали после возвращения 1 мая, свидетельствуют о том, что его выбрали козлом отпущения. На третий день разбирательства офицер раздраженно спросил, почему он вернулся, если его коллеги остались в столице. «Мое отсутствие могло быть истолковано как возложение вины на моих директоров или как свидетельство нечистой совести у меня самого». Почему тогда, спросили его, он не настаивает на том, чтобы двое его спутников присоединились к нему? Согласно расшифровке стенограммы, он ответил: «Я сам вполне готов сесть в тюрьму, даже зная, что невиновен. Но я не могу требовать этого от других!»

Вполне возможно, что он даже просил их не делать этого. Окажись Крупп в одиночестве на скамье подсудимых, люди скорее его поймут. Похороны 10 апреля дали ему почувствовать тяжесть их мук, и с открытия судебных слушаний в Вердене, прямо напротив виллы «Хюгель» через реку Рур, он намеренно держался этой линии. Отличное представление! У этого малорослого, затянутого в корсет строгого начальника было много пробелов в знаниях, ему были скучны великие стратеги того времени, но он был искусным тактиком. Следует добавить, что его противники вели себя в высшей степени неумно. Они откровенно изображали разбирательство, как военный трибунал, и заголовки германских газет кричали: «КРУПП ПРЕДСТАЛ ПЕРЕД ФРАНЦУЗСКИМ ВОЕННЫМ ТРИБУНАЛОМ!» Естественно, что все немцы были на его стороне. Процесс соответствовал этой промашке. Были искажены все факты расправы. Действительно, офицер, делавший последнее заявление в суде, капитан Дювер, даже не знал, сколько французских солдат было в гараже. Несмотря на то что представителей германской прессы не допустили в зал заседаний, «Фигаро» привела слова Дювера: «Представьте себе директоров, великих руководителей громадных заводов Круппа, которые спокойно оставались в своих конторах, когда подстрекаемая ими толпа угрожала расправой над десятью бедными французскими солдатами! Представьте, как они улыбались, взирая на этот спектакль из окон своих контор, – той самой улыбкой, которая была у генералов, когда германские войска жгли французские деревни и расправлялись с их обитателями!»

Суд приговорил неулыбчивого Круппа к штрафу в 100 миллионов марок и пятнадцати годам тюрьмы. «С подобного рода приговором, – обличала «Берлинер тагеблат», – мы можем поставить в параллель только дело Дрейфуса. Свидетели судебных прений во вторник, должно быть, уходили с ощущением, что цель процесса – не достижение справедливости, а откровенное уничтожение врага, стоящего на пути французских амбиций». 9 мая Крупп был переведен в хорошо охраняемую дюссельдорфскую тюрьму, а немецкие саботажники отметили этот день взрывами во французских казармах в Дортмунде. Французы в ответ арестовали шефа германской полиции. Однако пребывание Густава в тюрьме было не таким тяжким, как полагали в обществе. Тюрьмой заведовали немцы, и его камера была в два раза больше, чем любая другая в его блоке. Дюссельдорфский журналист Бернгардт Менне, которого взяли за высказывания в духе франко-фобии, отмечал, что тюремное начальство давало именитому заключенному из Эссена полную свободу на тюремном дворе. Дверь камеры Круппа никогда не запиралась, и каждый день комиссия из германского Красного Креста навещала его с подарками, что вызывало недовольство других заключенных, не получавших ничего. К нему даже приходили посетители, несмотря на то что французы категорически запрещали это. Тило фон Вильмовски связался по телефону с британским другом в Кельне и приобрел поддельные английские паспорта для себя и Берты. Когда его жена вошла в камеру, Густав поднялся, сияя, и сказал: «Не правда ли, теперь уж я могу с полным правом называться крупповцем?»

Он и в самом деле имел на это право. Сам Альфред Великий не мог бы выкрутиться лучше. Да и время было самое подходящее, чтобы Густаву отправиться за решетку. Страну охватила стремительно нарастающая инфляция. В июне стоимость марки упала до 100 тысяч за доллар, в июле – до 200 тысяч, а в августе – до 5 миллионов. 23 октября, в день окончательного краха, за один бумажный доллар в банке платили 40 миллиардов марок, а на черном рынке – и все 60 миллиардов. Тило, руководивший фирмой в то время, как его свояк лежал на нарах, жуя конфеты из гуманитарного пайка Красного Креста, платил рабочим зарплату через день. Чтобы купить булку, требовалась полная тачка бумажных денег. 10 июня барон с разрешения правительства начал выпуск «крупповских марок» – купюр достоинством от 100 до 200 миллионов марок. Вид у этих денег был более внушительный, чем у правительственных, и в крупповских лавках их покупательная способность была выше. Они выпускались еще 10 июля, 14 августа, 5 сентября и 31 декабря. К этому времени они остались в Руре единственными денежными знаками, хоть что-то еще стоившими, – это было удобно для тех крупповских рабочих, которые жили ото дня ко дню, но губительно для тех, чья будущая обеспеченность была связана с пенсионными планами фирмы, ныне лопнувшими. Самый тяжелый удар был нанесен горстке лояльных рабочих, ставших акционерами фирмы. За год до этого Густав в поисках наличности предложил своим служащим 100 тысяч акций из пакета Берты. Около тридцати человек отдали за эти акции свои сбережения. Когда марка полетела вниз, Густав выкупил проданные акции, платя деньгами, утратившими всякую покупательную способность. Иллюзии в отношении хозяина были бы утрачены довольно быстро, если бы он оставался в офисе, но в качестве национального героя он был неуязвим.