Чтение онлайн

В Руре военные суды вольных корпусов разбирались с членами солдатских союзов и приговаривали их к расстрелу. Казалось, что хуже просто быть не может. Но французы, которые в эти годы были всегда готовы сделать тяжелую ситуацию еще тяжелее, ухватились за присутствие регулярных войск в нейтральной зоне как за оправдание своего вторжения. Они все еще мечтали об отдельной Рейнландской республике – любопытно, что одним из немногих немецких поборников этого плана был Конрад Аденауэр. В общем, французские солдаты также вступили туда, развернули триколор и подстрелили семерых протестовавших юношей. Операция не имела смысла. Она не помогла ни одной из сторон в междоусобной борьбе. Если французское вмешательство и преследовало какую-то сиюминутную цель, то только напомнить людям, кто выиграл войну, и привить уважение к завоевателю. Единственным долговременным последствием этого стало чувство еще большей горечи во всем Руре и в Берлине. Именно такие «мелочи» и припомнят французам в будущем.

Вечером 20 марта бронеавтомобиль рабочих, соответственно покрашенный в ярко-красный цвет, свернул с Альфредштрассе, пробрался по лабиринту тихих маленьких улочек, названных в честь других членов семьи «пушечного короля», и приблизился к выступу, закрывающему большую часть виллы «Хюгель». Местные охранники нервно держались за оружие. Они ожидали этого; если русские красные расправились с Романовыми, что сделают немецкие красные с Круппами? Но они ошиблись. Карл Дорман пошел к двери. Из всей челяди он лучше других знал о военной службе: он полагал, что может ладить с такими же бывшими солдатами, как он сам, и ему это удавалось. Когда вооруженные пришельцы объяснили, что не собираются никого беспокоить, что они просто проголодались, Дорман не удивился. Он провел их на кухню, дал съестного столько, сколько они могли унести, и показал, во что все это упаковать. Они даже ничего не спросили о семье.

Если бы они это сделали, то были бы разочарованы. За исключением слуг, дома никого не было. Берта была на четвертом месяце беременности своим седьмым ребенком, и Густав не хотел, чтобы ее тревожила стрельба. При первой вспышке беспорядков – это была демонстрация у завода «Рейнхаузен» – он посадил жену и детей на автомобили и отправился в Зайнек, старый охотничий домик Фрица Круппа на Рейне. Марго задержалась. Она не приближалась к Зайнеку после того, как ее муж развлекался там с итальянскими юношами. В течение нескольких дней она оставалась в Арнольдхаусе, опекаемом Круппами родильном доме, названном в честь утраченного ребенка Берты. Затем уличные бойцы начали поливать огнем друг друга под ее окнами. Она передумала насчет Зайнека и, отправившись в путь одна, со свойственным ей самообладанием прошла через охваченную боями территорию, чтобы присоединиться к дочери. Когда родилась в августе Вальдграут, Марго была рядом с Бертой.

Густав не слишком часто проводил время в Зайнеке. Как дипломат, он верил в необходимость сохранять внешнюю благопристойность, и чем более дезорганизованной становилась Германия, тем старательнее он делал вид, будто все идет нормально. В тот момент это требовало значительных усилий. Во-первых, в Версале его официально заклеймили как военного преступника. Согласно статье 231 Версальского договора, его величество, баварский кронпринц Рупрехт, адмиралы Тирпиц и Шеер, Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, а также генералы Гинденбург и Людендорф, Маккензен и Клук входили в число тех, чьи беззаконные действия до основания потрясли Европу. Крупп не сомневался, что отказ Германии сотрудничать сведет эту статью на нет, и он не ошибся, однако другие неприятные вещи игнорировать было труднее. Восстание в Руре оказалось отнюдь не мелочью; оно стало крупнейшим международным событием, и, пока его не удалось подавить, в кабинете Круппа дежурили вооруженные солдаты. (Когда Густав вернулся, температура в помещениях превысила 70 градусов по Фаренгейту. Он велел открыть настежь все окна и не входил внутрь, пока температура не снизилась до привычной для него.) И что совсем уж никуда не годилось – это демонтаж его заводов.

29 мая 1920 года Союзная контрольная комиссия зарегистрировалась в отеле «Эссенерхоф», а фактически расположилась в здании главного управления фирмы. Британский полковник Леверетт, возглавлявший комиссию, называл свою задачу чисто наблюдательной. Разрушение крупповских заводов должны были производить немецкие рабочие, оплачиваемые самим Круппом. Леверетт выразил надежду, что они поторопятся, так как дел предстоит много. До своего отъезда он должен убедиться, что «Гусштальфабрик» стал вдвое меньше – эссенская часть его программы предусматривала уничтожение почти одного миллиона инструментов и 9300 станков общим весом 60 тысяч тонн, а также разрушение 100 тысяч кубических ярдов построек. Затем Леверетту предстояло отправиться в Киль, где, «как он полагал», у Круппа была верфь. Там имелись «какие-то военные суда». Их следовало «пустить на дно, а строящиеся – уничтожить».

Однако полковнику пришлось задержаться по причине, которая позабавила бы писателя Льюиса Кэрролла. Прежде чем демонтировать завод, сказал он, ему надлежит выполнить требования статьи 168 Версальского договора. Вся готовая военная продукция должна быть передана ему. Он совершенно точно знал, сколько чего имеется в наличии, так как глава союзной миссии в Берлине генерал Нолле передал ему подробный список почти на миллион наименований, составленный французской разведкой и начинавшийся со 159 экспериментальных полевых орудий. Крупповские директора изучили этот список и объяснили Леверетту, что французы преувеличили размеры немецких артиллерийских парков и количество боеприпасов; во всей стране не набралось бы столько орудий и снарядов. Полковник задумался и нашел, как ему показалось, блестящий выход из положения. Приказ есть приказ, заявил он. Уж немцы-то способны это понять! А потому он распорядился, чтобы заводы перед сносом возобновили выпуск оружия на полную мощность. И вновь заработали военные заводы в Эссене, тоннами выпуская вооружение, – Леверетт отправлял новую продукцию Нолле, который затем ее уничтожал.

После этого заводы были закрыты, и начался демонтаж. Это было ужасно. Работая как проклятые в летнюю жару, люди не чувствовали энтузиазма. Никто не пел «В победном шествии мы разобьем французов». Рабочие почти не разговаривали друг с другом. «Все могут убедиться в том, что означали последствия войны для крупповских заводов, а также для моей жены и меня лично, – писал Густав впоследствии. – Всем известно, что никаким другим заводам не был нанесен Версальским договором столь жестокий удар, как заводам Круппа». Он был прав, но, как показали дальнейшие события, это ритуальное сокрушение кирпича и стали не нанесло никакого ущерба промышленному потенциалу фирмы «Крупп». Версальская попытка уничтожить крупповскую угрозу потерпела неудачу не потому, что постановление было слишком жестким, а из-за того, что самый подход был неэффективным. Подобно железному канцлеру полвека назад, составители договора слишком увлеклись военной стратегией. Они хотели дать Франции защищенные границы, предпочтительно на Рейне. Все, чего они добились, так это усилили опасения Германии попасть в окружение. Промышленная мощь Рура осталась прежней, и не прошло и пяти лет, как добыча угля и выплавка стали достигли уровня июля 1914 года. Более того, уничтожение устаревшего оборудования в конечном счете принесло Круппу только пользу. В отличие от оружейников держав-победительниц Густав вступил в кризисные 30-е годы, оснастив свои заводы новейшей техникой.

Все так. Но операция, произведенная полковником Левереттом, была унизительна. Крупп отказался присутствовать. Вместо этого он уехал с Бертой, которая была на последнем месяце беременности, в Шварцвальд на открытие первого послевоенного сезона скачек в Баден-Бадене. Зигрид Шульц, в то время молодой помощник корреспондента «Чикаго трибюн», вспоминает, что Густав галантно за ней ухаживал, дарил розы и с гордостью рассказывал о своем американском происхождении. В последний вечер лета он дал званый обед для наиболее высокопоставленных своих знакомых. Все было сделано так, чтобы создать иллюзию, будто не было ни войны, ни поражения, ни унижения. Фрейлейн Шульц поинтересовалась, почему столовый прибор не из серебра. Думая, что он изготовлен из какого-нибудь необычного сплава, она тщательно его осмотрела и обнаружила, что он из чистого золота. Густав распорядился по этому случаю доставить столовые приборы из виллы «Хюгель».

В конце лета семья продолжала избегать Эссен; демонтаж все еще продолжался. Они плохо знали, как добираться до последнего владения эрц-герцога в Австрии, и им было любопытно, так что однажды Густав взял Берту и детей в Блюнбах. Он был теперь отцом большого семейства: Альфриду исполнилось тринадцать лет, Клаусу – десять, Ирмгард – восемь, Бертольду – шесть, Харальду – четыре года, а Вальдграут – несколько месяцев. Два года спустя родился Экберт, завершив новое поколение Круппов. Все они, естественно, был лишены нормального детства – чуть ли не с пеленок им внушалось, что они занимают в Германии особое положение. При крещении Бертольда шесть лет назад Эрнст Хокс писал с гордостью, что «кайзера, тайного советника Симсона и вашего покорного слугу попросили стать крестными отцами». Стать крестным отцом сына или дочери Круппа было большой честью, и дети об этом знали, Берта никогда не давала им забывать. Каждый по-своему они отражали эксцентричный характер отца. В семье принца-консорта все было подчинено протоколу. Порядок был буквоедским, и каждому отводилось в нем свое место.

Альфрид воспитывался так, словно он был единственным сыном. Его обучали специально нанятые наставники, ему разрешалось обедать с родителями, для него устраивались экскурсии в шахты, и если они жили в Руре, то каждую неделю его возили в главное управление знакомиться с ведением дела. Хотя он смотрел, как его брат Клаус делает модели «фоккеров», и ходил кататься на коньках с юным Фрицем фон Бюловом, остальным детям ни на минуту не разрешалось забывать, что они находятся в обществе будущего Круппа. Время от времени он пытался выйти из этой превосходной изоляции. Когда Густав освободил его от наставников и позволил посещать реальную гимназию Бреденее, мальчик попал в компанию. Густав преподнес в дар школе новую спортивную лодку, и никто не удивлялся, что тренер старался, чтобы его сыну доставались призовые места в гребле. Товарищи Альфрида по классу завидовали и обижались; они приставали к нему, когда педагогов не было, крича: ну что, Крупп, старина, что там сейчас делается, на твоем складе металлолома? Он не был общительным юношей. Однажды он вместе с группой ребят зашел в бар. И уселся там, проглотив язык от смущения. Владелец заведения сказал мягко: «Вам не следует все время быть таким серьезным». Альфрид покраснел, ему стало неловко. Хозяин бара был не прав. Оставаться все время серьезным было для него обязательным всю жизнь. Когда отец включил его в число учеников Круппа, Альфрид ездил на мотоцикле между виллой «Хюгель» и цехами. Для Густава не имело значения, на чем ездит его сын; отец дождался момента, когда машина сломалась, и велел включить его имя в список опаздывающих рабочих.

Для Бертольда и Харальда два старших брата были, по словам Харальда, «богами». Благочестие Альфрида было сниспослано ему: Клаус создал свое собственное. Крепкий и общительный, он верховодил над младшими. В отличие от них он был достаточно большой, чтобы иметь понятие о войне. Его кумиром был барон Манфред фон Рихтхофен, и, если пока аэропланы были всего лишь хобби, он мечтал когда-нибудь совершить полет во имя Германии. Вальдтраут обещала стать миловидной, живой девушкой. Ирмгард, застенчивую и невзрачную, мальчики игнорировали. А Экберт просто был младше своих братьев, его тоже не замечали, как и Ирмгард. Таким образом, дети были знакомы как с иерархией взрослых, так и с «кастовым» различием между ними самими. Однако в определенных вопросах у них было единство. Все они ненавидели виллу «Хюгель». Там их родители были заняты официальными приемами и банкетами и своим поведением напоминали кукол. Обойти шпионскую систему слуг было почти невозможно. Дети любили прятаться за резной дубовой лестницей, когда прибывал высокий гость, и смотреть, как он пересекает главный зал длиной в 100 футов. На дальнем конце за пятью внушительными канделябрами ждут Густав и Берта. Их сыновья и дочери надеялись, что кто-нибудь из важных гостей поскользнется и упадет на отполированный до блеска паркетный пол. Но этого никогда не случалось. А об их поведении всегда доносили Густаву, и их постоянно наказывали. Между собой они называли «Хюгель» «могилой».