Чтение онлайн

Тем не менее, Колчак принял и утвердил план генерал-майора Лебедева. Приказ о контрнаступлении поступил в войска, и его пришлось претворять в жизнь, используя для этого части Западной армии и последние резервы. План сражения белогвардейцев был таков. Центр должен удерживаться вблизи города, а оба фланга перейти в решительное наступление. Штаб Западной армии отправил свой эшелон на станцию Чумляк, а командующий армией с частью офицеров перебрались в город. Такой переход для непосредственного управления войсками был бы хорош при заранее установленной связи с боевыми группами. Но в данном случае эта мера только еще больше разрушила управление войсками. Никто не знал, где и кто находится, а также что делать. Кроме того, у колчаковцев практически не осталось резервов, способных повлиять на исход боя и оградить белогвардейцев от случайностей.

Когда передовые части Четвертой армии под командованием Фрунзе утром 11 января подошли к городу, они нарвались на сильный огонь. Тактика обороны белых оказалась весьма простой и действенной, ее использовали еще каппелевцы, отступавшие в ноябре-декабре к Уфе.

Глубокий снег не допускал движения на большом расстоянии вне дорог. Колчаковцы подпустили передовые части Четвертой армии к окраинам города на расстояние действительного огня, где заставили их развернуться и залечь. Морозы стояли сильные, поэтому выдержать такое лежание долго нельзя, а продвигаться вперед очень трудно. Через некоторое время Фрунзе отдал приказание об отходе. При этом многие передовые части понесли большие потери, так как артиллерия обороняющихся яростно преследовала огнем отступающих. В этот момент колчаковцы и пошли в атаку. Кое-где они добились успеха, но частичного. Решительной победы не получилось, да и не могло быть.

Михаил Васильевич Фрунзе, несколько расслабившийся после молниеносного взятия Златоуста и быстрого преодоления Уральского хребта, моментально собрался и, подтянув резервы, ударил по атакующим колчаковцам всей мощью. К 14.00 13 января Сибирская стрелковая дивизия белых полностью потеряла боевое значение, а большая часть ее солдат сдалась в плен. Уральская группа к этому времени вообще перестала существовать.

Перемолов атакующих колчаковцев, Фрунзе, по указанию Каменева, нанес удар не по центру обороны колчаковцев, а на их правом фланге. Красноармейцы сумели ворваться в город и выйти в тыл соединениям, обороняющим центр позиции противника. Солдаты недавно сформированных белогвардейцами резервных дивизий начали самовольно оставлять позиции, разбегаться и сдаваться в плен. Некоторые части в полном составе переходили на сторону Красной армии. Фактически это был разгром. Условия, затруднявшие атакующие действия войскам под командованием Фрунзе, теперь мешали белогвардейцам перегруппировать силы и попытаться исправить сложившееся положение. Сказалось и отсутствие резервов у противника.

Тем не менее, я очень нервничал весь день. Уже стемнело, когда принесли очередную телеграмму от Михаила Васильевича. Фрунзе меня очень обрадовал, сообщив, что дивизии противника, державшие центр обороны города, прекратили сопротивление и сдались в плен, тем самым, открыв Четвертой армии направление главного удара. Некоторое время спустя, пришло сообщение от Каменева, в котором Сергей Сергеевич рапортовал о взятии Челябинска. У меня будто камень с души свалился.

Через два с половиной часа все закончилось. Отдельные небольшие части и группы колчаковцев теперь пытались вырваться из города в направлении на Екатеринбург. Это направление оказалось единственным возможным путем для отступления, после того как наши войска, выйдя на восточную окраину Челябинска, блокировали железную дорогу Челябинск-Курган. Очаговое сопротивление колчаковцев в самом городе еще продолжалось, но ключевые точки Челябинска, так же, как и железнодорожные станции и депо уже контролировались красноармейцами.

Итог дня оказался неутешительным для противника, так как авантюрный приказ генерал-майора Лебедева выполнить не удалось. Плохо подготовленные, «сырые», деморализованные мощным наступлением Красной армии и плохо оснащенные части колчаковцев оказались совершенно не готовы к выполнению задач, поставленных Ставкой Колчака. Силы Четвертой армии под командованием Михаила Васильевича Фрунзе перемололи во встречных боях последние резервы противника. Второй Уфимский, Третий и Шестой Уральские корпуса и бригады оренбургских казаков были полностью уничтожены вместе со своими штабами. Погодные условия теперь мешали организованному отступлению белых. Многие замерзли, а большое количество солдат и офицеров армии Колчака попало в плен.

Дороги на Екатеринбург, Курган и Омск были открыты.

Александр Васильевич Колчак не то, чтобы нервничал. Он пребывал в бешенстве.

Полчаса назад ему доложили о начавшемся вооруженном восстании большевиков в Омске. По сообщению, полученному из Ставки, бои в городе пока шли с переменным успехом. Восставших оказалось не так уж и много по сравнению с общим количеством колчаковцев квартировавших в городе. Бедой оказалось другое — в городе просто-напросто отсутствовали боеспособные части армии Верховного Правителя России. Две дивизии, начавшие формироваться недавно, считаться таковыми не могли, так как по численности не дотягивали до батальонов и состояли из мобилизованных вчерашних крестьян. Это «пополнение» с началом боев отказалось выполнять приказы и выходить из казарм. С другой стороны, ожидать иного поведения от людей, пока еще не прошедших солдатского обучения, несколько странно, но адмирала это мало интересовало. Он метался по салону пульмановского вагона, сбивая на своем пути кресла, и, в ярости сжимая кулаки, шептал:

— Предатели! Запорю шомполами, а потом прикажу расстрелять! Чтобы другим неповадно было! Что эти черноногие тупые ублюдки о себе возомнили?! Россия в опасности, а они из казарм не вышли?!

Кричать он не мог, спазм перехватил горло, поэтому ругался и богохульствовал Александр Васильевич внезапно севшим голосом. Он уповал исключительно на то, что в Омске находилось громадное количество офицеров, служащих в различных министерствах и ведомствах. Одним своим числом они могли задавить восставших. При, конечно, едином командовании, что оказалось практически невозможным. Мешал межведомственный конфликт Военного министерства и штаба Верховного главнокомандующего. Если точнее, то поссорились Николай Александрович и Дмитрий Антонович. Министр и начальник штаба Ставки настолько увлеклись борьбой за влияние в военных кругах, что перестали обращать внимание на происходящее вокруг, занимаясь исключительно усилением собственного авторитета. В результате с началом восстания, ни Степанов, ни Лебедев не сумели взять командование на себя. Вторая проблема заключалась в том, что подавляющее большинство служащих министерств и ведомств Омска были офицерами военного времени. Опытных командиров старой школы в армии Верховного Правителя оказалось сравнительно немного по причине удаленности Омска от западных границ бывшей Российской империи и столиц. Наибольшее количество кадровых офицеров осело, с началом Революции, в центре или сумело перебраться на юг страны, добираться до Колчака оказалось слишком далеко.

Адмирал рассчитывал на окружавших его «лучших людей России», не понимая, что подавляющему числу его офицеров совершенно наплевать на окружающую действительность. Большинство из них, найдя теплые местечки в Омске, Томске, Иркутске и других городах, вплоть до Владивостока, занялись решением собственных проблем и поправкой личных дел. Их мало волновали солдаты, замерзающие в сугробах под Пермью, Уфой или Челябинском. Лишь бы им жилось хорошо. Эти люди всей толпой возрождали «Великую Россию». Возрождали так, как сами видели и считали нужным. В основном шомполами, нагайками, веревками и расстрелами. Они желали вернуть Россию со старым добрым укладом жизни и обществом, с их неотъемлемыми правами, привилегиями, статусами и свежими хрустящими багетами. Многие увидели в происходящем только возможность взлететь повыше и шанс, оттеснив старую аристократию, перераспределить блага в свою пользу. В разрушении привычного старого порядка практически все эти люди обвиняли кого угодно, но только не себя.

Верховный Правитель тоже очень хотел найти виноватых во всех своих неудачах. Он немного успокоился и принялся размышлять над тем — кто же виноват во всех бедах? Перебрал всех, кого только смог упомнить, даже масонов. С другой стороны, список не так уж велик, а количество «виновных во всем» ограничено.

Пальму первенства по популярности среди врагов России уже достаточное время прочно удерживали большевики. В число большевиков, разложивших сначала армию, а потом и Империю, включали и меньшевиков, и анархистов, и эсеров. Те, кто считали себя умными, использовали слово «социалисты». Совершенно не важно в данном случае не только то, что программы политических партий разнятся, но и то, что называются они по-разному. И пускай эсеры позиционировали себя как партия крестьян, а большевики — как партия пролетариата. Ни рабочим, ни крестьянам в той «Великой России», за которую боролись колчаковцы, места не оставалось. Только в качестве прислуги и рабов.

На втором по популярности месте прочно закрепились жидомасоны, которые отличались от масонов тем, что представляли Всемирный иудейский заговор. Масоны, по мнению Колчака, точно не несли ответственности за развал страны. «Вольными каменщиками» в свое время стали многие представители аристократии, дворянства и интеллигенции империи, игравшие в эту чуждую игру, чтобы ощутить себя частью европейской элиты и культуры. В зависимости от того, в какую ложу входили представители российского общества, происходило и разделение элиты страны на партии. В правительстве Российской империи и при императорском дворе существовали прусская, французская и английская партии, не говоря уже о шведской. Каждая из них лоббировала интересы своей стороны. При этом члены всех этих масонских лож почему-то считали, что именно они совершенно точно знают, что необходимо для «Блага России».

Русской партии при дворе Российских императоров не бывало, наверное, со времен Екатерины Второй, Потемкина-Таврического, Румянцева, Суворова, Ушакова. Великая императрица масонов не просто не оценила, она первой поняла всю опасность подобных организаций и разогнала их, под страхом смертной казни, как заговорщиков. Мешали они ей.

С той поры так и повелось — российские императоры масонов не любили и гоняли, но без обычной ярой жестокости, присущей нашим самодержцам при расправе с заговорщиками. Особый энтузиазм проявлять в этом случае монархам не следовало, слишком многих царедворцев, аристократов, да и вообще дворян недосчитались бы. В 1822 году масонство, буйно заколосившееся после смерти Великой императрицы и Павла Первого, запретил уже Александр Первый, который, правда, и позволил на заре своего царствования этой «поросли» взойти, вырасти и дать обильные плоды.