Чтение онлайн

Николай Первый, во избежание каких-либо кривотолков, после восстания декабристов счел необходимым повторить в 1826 году указ своего брата о запрете масонства.

Императора вполне можно понять. Изумленный количеством окружающих его во всех эшелонах государственной власти масонов, Николай Первый не только подтвердил запрет, но и взял с государственных служащих и военных на сей счет специальные подписки. Но эти-то были своими для Александра Васильевича Колчака, поэтому подозрение падало на еврейских заговорщиков. Версия очень удобная, а главное — легко объяснимая. Среди руководства социалистических партий было много евреев, считавшихся в Российской империи не совсем людьми и потому ограниченных в правах.

Все небылицы о масонах, щедро сдобренные еврейскими фамилиями некоторых видных большевиков бросили в один котел и перемешали. Потом добавили американских Рокфеллеров, Розенфельдов, которые крутили свои делишки, пользуясь войной и наживаясь на займах, кредитах и военных поставках всем воюющим сторонам, приправили туда «блюмов» и «штейнов» из числа эсеров. Разбавили это варево социалистами вообще и получили «во всем виноватых» жидомасонов.

С такими размышлениями проще жилось не только адмиралу Колчаку, но и всем выброшенным Революцией на обочину истории. Допустим, подняли зажиточные крестьяне в Красноярской губернии восстание — это большевики виноваты, сбили с пути.

Если не большевики, то жидомасоны. Какие еще могут быть варианты? Социалисты! Все они одним миром мазаны. И более вариантов никаких нет и быть априори не может.

Производилась колчаковцами экзекуция деревень и целых волостей, где пороли, вешали и сжигали без разбора. Тянулись огромные, на несколько верст, села, которые после наведения порядка представляли собой сплошные развалины с торчащими кое-где обуглившимися полусгоревшими домами, а оставшиеся в живых жители были обречены на нищету, голод и смерть. Кто виноват?

— «Конечно, евреи-большевики. — Думал адмирал. — Белая гвардия ни при чем. Мы боремся за Великую Россию! Нас обвиняют в терроре? Это вздор. Такова военная и политическая необходимость. Проклятые социалисты еще нас обвиняют! Крестьян порем, сжигаем, расстреливаем, пытаем и издеваемся, забираем последнее? Ложь! Порядок надо навести. Как иначе усмирить ничего не понимающую в Великой России «черную кость»? Бывают, конечно, крайности. Но с другой стороны, еще при последнем императоре, невинно убиенном и святом, ввели военно-полевые суды и продразверстку. Как еще у этих недочеловеков получить необходимое для продолжения Великой борьбы? Никак. И до него все так делали. И деды наши, и прадеды. Они в Европе воспитывались, а у европейцев правильное обращение с быдлом. Еще демократы и гуманисты одолели. Обвиняют в отсутствии судебной системы. Зачем суды? Для кого? Надо проще, как в старые времена. Тогда просто пороли, вешали и расстреливали без суда по необходимости. Чем мы хуже предков? Совсем большевики запутали и сбили с толку бедных крестьян. Запугали и затерроризировали. Еврейский центр в Москве виноват, а я, как и мои офицеры, вынужден отдавать подобные приказы».

Размышляя о своей нелегкой ноше, Александр Васильевич не мог обойти стороной немецких шпионов, расположившихся на третьем месте своеобразного рейтинга врагов России. Это все те же большевики-евреи, которые все разрушили по указанию германского генштаба и на немецкие деньги. Иногда Колчак задавался вопросом — у жидомасонов что, своих денег нет, если, конечно, считать, что речь о всемирном заговоре? Но ответ не очень радовал, поэтому предпочтительнее винить все же большевиков.

У окружения Александра Васильевича царила в голове точно такая же мешанина. Наведение порядка и воссоздание Великой России по совершенно непонятной этим людям причине казалось невозможным без уничтожения именно большевиков.

— «Ради Великой России — любые жертвы, но главное — уничтожить евреев-социалистов!» — Александр Васильевич понял, что зациклился и решил не ломать себе голову. Он сожалел об утерянном прошлом. На мостике боевого или исследовательского корабля всегда все проще и понятнее и частенько мысли Колчака возвращались к былому. О завтрашнем дне адмирал особо не задумывался. Ему представлялись хоругви и иконы, крестный ход и созыв Учредительного Собрания, которое назовет его Спасителем России и поведет страну к воссозданию. На этом будущее в воображении адмирала заканчивалось. Да и смысла нет думать. Чего и как делать, если понадобиться, Верховный Правитель укажет штыками и шомполами.

На вопрос — почему было именно так, а не иначе? — Александр Васильевич затруднился бы ответить. Точно так же, как не мог пояснить — почему назначил начальником штаба Ставки никому не известного, прибывшего от Деникина с незначительным поручением для установления контактов и, видимо, несильно нужного в Добровольческой армии, полковника Лебедева? Окружающие этого решения тоже не понимали.

Адмирал думал и действовал, как типичный образчик среды, обвинявшей во всех бедах кого угодно, кроме себя и того полуфеодального строя, представителями которого они являются.

— Проклятые социалисты все развалили. Предатели эсеры. Чертовы большевики! — адмирал случайно задел и уронил на пол графин с водой. Сосуд упал, но почему-то не разбился. Глядя на разливающуюся воду, Александр Васильевич в припадке раздражения смахнул с подноса стаканы. Вот они побились громко. Если бы Верховный Правитель мог сейчас кого-то расстрелять, он сделал это немедленно. Пороть самому не позволяло воспитание.

На звук бьющегося стекла в салон заглянул личный адъютант Правителя. Он вызвал проводника. После того, как в салоне навели порядок, ротмистр Князев доложил, что к адмиралу пришел генерал-майор Рябиков.

— Проси его, Володя.

Адмирал достаточно успокоился, чтобы принять проштрафившегося контрразведчика без криков. После конфуза на Пермском фронте Павел Федорович попал в немилость, но должность сохранил, несмотря на то, что генерал Лебедев навесил на него всех собак. Начальник штаба Ставки настаивал на судебном разбирательстве в отношении Рябикова, но события, понесшиеся вскачь, времени для этого не оставляли. Кроме того, в отличие от всех остальных высших начальников армии Верховного Правителя, благодаря своей агентурной разведке Второй генерал-квартирмейстер обладал хоть какой-то информацией о происходящем на фронте. В том числе и по этой причине Колчак отложил разбирательства и поиск виновных на неопределенный срок. Лебедев лютовал, но Александр Васильевич отлично помнил, что сам отдал приказ о переброске всех наличных сил под Пермь. Увидев в руке вошедшего генерала папку, Колчак присел и указал на кресло напротив.

— Присаживайтесь, Павел Федорович. Слушаю вас.

Рябиков коротко поклонился и, усевшись, достал какой-то листок.

— Александр Васильевич, у меня неутешительные новости с Уфимского направления.

Адмирал молча скрестил на груди руки, ожидая продолжения. Генерал прокашлялся:

— В настоящий момент у нас нет возможности точно оценить группировку противника, атакующую Челябинск. С уверенность можно сказать, что большевики провели реорганизацию и сумели собрать в кулак крупные силы на направлении главного удара Бугульма — Уфа — Златоуст. По некоторым оценкам до восьмидесяти тысяч штыков и сабель. То, что Пермское направление вспомогательное — сомнений теперь уже не вызывает. Здесь нам противостоит около пятидесяти тысяч солдат.

— Откуда такие данные, Павел Федорович? Насколько припоминаю, ранее вы не могли похвастать такой осведомленностью, — требовательно произнес Колчак.

— Александр Васильевич, я не могу выдать своего человека. Прошу меня извинить, но это противоречит всем правилам.

— В Перми ваши агенты ввели всех нас в заблуждение. Насколько можно верить этим сведениям? — Верховный Правитель отвел взгляд и, опустив голову, устало вздохнул. Генерал-майор Рябиков, задумавшись над ответом, внимательно смотрел на Верховного Правителя России. Вид у того был крайне утомленный. Не чувствовалось подъема и энергии, бушевавших в душе Адмирала всего несколькими месяцами ранее. После поражения под Пермью Колчак совершенно утратил волю к Власти. Складывалось впечатление, что ее неподъемное бремя вот-вот обрушится и раздавит Александра Васильевича своей тяжестью. Сейчас, после вспышки ярости, на него напала апатия и, когда адмирал поднял голову, взгляд, устремленный на генерала Рябикова, выражал скорее усталость, чем что-то еще.