Чтение онлайн

— Сколько времени дается на подготовку дуэли?

Тамара задумалась на несколько секунд, вспоминая.

— Обычно около дня, но по согласию сторон этот срок может быть увеличен. Однако, до дуэли или отказа от неё эти ученицы не могут набирать очки.

Я кивнула, откладывая эту информацию. Неясно пока, как я могла бы это использовать — но в таких играх хитрость могла найтись в совершенно любом правиле. Оставалось выяснить, какая польза будет от моей наставницы. Она уже согласилась уделить мне много времени — но нужно ли оно мне?

— Профессор Тамара, а мы начнем заниматься сегодня же?

— А ты хочешь? — удивленно спросила Тамара, вытаскивая палочку из наплечного чехла.

— Да, конечно!

Я действительно хотела. Занятия Тамары напоминали нечто среднее между унижениями и конспектированием трактатов трехсотлетней давности. Но, возможно, в личном порядке она окажется значительно приятнее?

Тамара подняла палочку. Я ощутила, как ноги начали подкашиваться. Я запаниковала, схватилась за стол, боясь упасть со стула. Я…

Тамара опустила палочку и мне сразу стало легче.

— Плохо. Старайся лучше. — сказала она и снова начала поднимать палочку.

— Стойте! — выкрикнула я, пока не стало слишком поздно. Кажется, профессор вовсе не понимала, что именно она делает не так. Причем, делает не так не только со мной, но и на занятиях.

— Вы же совсем не объясняете! — в сердцах выкрикнула я. — Я не знаю, как от этого защищаться, что вы вообще от меня ждете?! Вы же меня просто пытаете!

Тамара выглядела обескураженной. Ее пальцы задрожали. Я вдруг поняла — еще месяц назад в такой ситуации она расплакалась бы.

— Я тренирую тебя. — сквозь зубы процедила моя наставница. — И если ты не хочешь учиться сопротивляться — можешь выйти вон.

— Простите меня, профессор Тамара. — снова склонилась я. Мне нельзя было все испортить теперь, когда всё практически пошло как по маслу. Я должна срочно сформулировать правильный вопрос.

— Но мастерства в Мнимой Модели достигли только вы, а учебники по ней ужасно старые, и похожи скорее на музейный экспонат, чем на пособие. Я правда не знаю, как защищаться. Не могли бы вы научить меня?

— О…

Тамара села, обдумывая сказанное. Потом глубоко вдохнула и начала говорить. Очень медленно. Чуть дрожащим голосом. Сейчас я была уверена: она стесняется.

— Знаешь, если честно, кажется, я и сама этого не знаю.

Во всей Академии не хватит зелий, чтобы успокоить бешенство, клокотавшее во мне. Я шла так быстро, что на меня оглядывались. Кажется, ещё чуть-чуть, и воздух вокруг меня начал бы искрить.

Не знает. Она, черт её дери, не знает! Все мои рассуждения начали сыпаться. Все надежды на то, что именно я буду той единственной, у которой по Мнимой Модели будет стоять пятёрка, рушились. Удивлённое лицо отца, когда он увидит первую за мою жизнь тройку в годовом табеле, уже стояло перед глазами. Он не будет кричать. Не будет злиться. Просто хмыкнет, и скажет “Что ж, ещё одна?”. Он всегда так говорил про тех из его студентов, кто, как он выражался, “Шёл по кривой дорожке”. Отец преподавал в мужской академии и был лучшим из профессоров. Во многом именно его отношение к преподаванию помогало ему работать год за годом, десятилетиями, не теряя искры: всякий, кто мог бы погасить в нём искру, всякий, кто его разочаровывал, кто падал с образовательного пьедестала — переставал для него существовать.

И я не готова была стать ещё одной, только потому что нам в программу ввели курс, единственный преподаватель которого не знает, что делает, зато если мы не делаем то же самое — ставит тройки!

Чтоб тебя, Тамара!

Сгущённый воздух, который я гнала перед собой, чтобы предотвратить нежелательные столкновения, распахнул дверь с громким хлопком. Я оглядела комнату — мою личную комнату, которую мне придётся оставить из за этого курса — и сделала четыре глубоких вдоха.

Бесполезно говорить себе “Успокойся!”, если ты действительно хочешь успокоиться. Следует вместо этого сосредоточить внимание на успокаивающих действиях. На чём-то, что всегда получается. Что знакомо и в чём ты была бы по-настоящему уверена.

Я упала на кровать, надеясь, что тело расслабится как-нибудь само, и сосредоточилась на том, что так любила. На своей магии.

Аккуратные сгустки воздуха один за другим повисали вокруг меня. Невидимые — лишь слабая рябь пространства могла бы выдать их — но такие понятные для меня. Моя воля играла с ними, передвигая, меняя форму, готовя к моменту, который я люблю больше всего.

К моменту, когда один из лучей закатного солнца попал на сгусток. Попал — и преломился тысячи раз.

Вся комната засверкала радугами и спектральными лучами. Лучи искажались, когда воздух менял плотность. Лучи меняли направление, распадались на цвета и вновь собирались воедино. Каждую плоскость воздушных кристаллов я чувствовала, как продолжение самой себя. Это была моя магия. И никто, кроме меня, не смог бы так же.

Дверь открылась без стука — а значит, пришла Милль. Никто, кроме неё, не смог бы войти — а если это не она, то… Сопротивляться тому, кто прошёл все мои барьеры без разрешения? На это у меня нет ни сил, ни знаний.

Милль стояла в дверях, завороженно глядя на сияние зелёного спектра, которым я высветила для неё путь.

— Проходи, раз уж тут. — я не была вполне уверена, рада ли я её визиту, или скорее хочу, чтобы меня оставили одну — однако Милль всегда приносит такие ужины, что даже самое ужасное настроение растворяется в буйстве вкуса. Ведь это — её магия. Магия для души.

Про то, что такие чары существуют, тебе не рассказывают на уроках. Это скорее то, к чему ты приходишь сам — а потом внезапно узнаёшь, что, оказывается, абсолютно у всех такое есть. Это та магия, которую ты творишь, когда устал колдовать. Когда ты не хочешь думать о целях, о точности, о ёмкости заклинаний или принципе минимально-необходимого. Ты просто позволяешь своей фантазии протекать сквозь реальность и смотришь, что получается. Это та магия, у которой не должно быть ни особой пользы, ни даже повторяемости. Та магия, которую никогда не запишут в учебники заклинаний и не будут изучать на уроках — да и, скорее всего, её вообще никто и никогда не станет пытаться повторять. Сверкающие радуги были моей магией для души. А Милль оказалась невероятно прагматичной — и её магия проявлялась в самой лучшей еде в мире.

— Булочки с туманной начинкой из свежего сыра и базиликовой инкрустацией, — торжественно представила Милль своё новое блюдо, позволяя крышке её обеденной корзинки отскочить и повиснуть в метре от нас. Внутри лежали булочки. На вид — самые обычные. Впрочем, утреннее блюдо Милль выглядело как снег.

Я потянулась было к еде — однако сразу же получила по пальцам. Милль заулыбалась ещё шире, и из за её спины медленно выплыл кувшин, прежде невидимый мне. Кувшин, полный густого белого напитка, вкус которого мне только предстояло узнать.