Чтение онлайн

Велел тут же готовить пациента к операции, обжигая струсившего Кольку бешеным взглядом.

— Тебя изводит язва желудка. Надо немедля резать.

— Как резать? Я не согласный! Я боюсь…

— Я тебя не спрашиваю, раздевайся и иди в палату, завтра операция.

— Я не хочу, буду жаловаться! Вы не смеете так грубо поступать с ответработником.

— Немедля! Или через неделю сдохнешь! — рявкнул врач. Снял халат и стал мыть руки.

Медсестра нахально стягивала одежду с Кольки, а тот растерянно сидел на стуле, тоскливо оглядывался вокруг. Шмотки врач-тиран велел убрать под замок.

Назавтра он опять взмолился, увидев врача:

— Отпустите меня, я протестую и буду жаловаться на лектеррор! — петушился больной и этим, видимо, окончательно допёк медведеподобного хирурга. Тот молчком скрутил Коркунова и утащил на стол. Намертво привязал ремнями.

— Хлороформ! — гаркнул куда-то в коридор.

— Вы ответите за это убийство…

Дёргающемуся Кольке придавили к лицу толстую марлю, которая была пропитана чем-то удушливо-сладким, затмившим напрочь сознание. Глухо подавал команды хирург, а сам Коркунов бабочкой парил где-то высоко, с удивлением разглядывая со стороны своё иссохшее тело.

Очнулся Колька, уже лёжа в палате: живот теснило повязкой, и саднила под ней жгучая боль. И парень обречёно заплакал.

Та самая комсомолка Стеша Малышева, отвергшая приставания бывшего лекпома Верестова, которого сняли после выступления Тони, теперь участливо ухаживала за ним.

Совала ему в рот какие-то таблетки и делала уколы. — Ты радуйся, — успокоила его как-то Стеша, — Пётр Николаевич вырезал у тебя язву, грозившую бедой. Потом всё чин чином зашил, скоро поправишься и будешь бегать.

Колька пошлёпал сухими губами и ничего не смог ответить. Смотрел на чернявенькую, смазливую девчонку в белом халате и горестно думал о том, что пропала жизнь, будет теперь он чахнуть, а Стешу станет любить кто-то другой.

Боль была невыносимая, он скрипнул зубами и хотел смахнуть слёзы, но Стеша его опередила. Заботливо отёрла его лицо мокрой тряпицей и сунула ему под мышку градусник.

Следующим днём за дверью палаты послышались тяжёлые шаги, и в дверном проеме возник бородатым лешаком Игнатий Парфёнов с двумя глухарями через плечо.

— Колька! Здорово живёшь!

Коркунов только моргнул в ответ и плаксиво скривил рот. Парфёнов уверенно успокоил:

— Ничё-о… поправишься. Вот приволок тебе петухов на бульон, говорят, что шибко пользительный он при таких делах Всей артелькой на охоту ринулись и добыли.

— Товарищ! — возмутилась Стеша. — Больной тяжёлый, к нему нельзя. Немедля выйдите отсель.

— Что же ты при нём гутаришь, дурёха, — пожурил её Игнатий, и девушка залилась краской. — Какой он тяжёлый? Ты чё, не в своём уме, што ль, девка? Кабы я не знал этова врача, так поверил бы.

Ить он мёртвых оживляет. Помню, в Иркутске одному приискателю в драке голову разбили на куски, один черепок даже потерялся, кое-как его нашли. Этот хирург всё склеил. Живым человек сделался. И иди гуляй, — прибрехнул Игнатий.

— Правда?! — изумилась Малышева и победно глянула на Кольку: — Вот видишь, а ты слезу пущаешь.

— Девка, ты лучше не егозись, а пойди бабьим обыкновением общипи глухаря и свари бульону, а я, тем временем, посижу трошки.

Стеша принесла запасной халат, взяла тяжёлых птиц и удалилась.

Игнатий был чрезмерно весел, сыпал прибаутками, скоро улыбка затеплилась и на Колькиных устах, даже боль притихла, и едва приметно стала крепнуть в Коркунове вера, что всё обойдётся, раз людей с разбитыми головами буйный хирург ставил на ноги.

— Сиротой я остался без тебя и Егора, — горевал Игнатий. — Лушка моя непутёвая опять со своими дунула на охоту. Сижу один, как амикан в берлоге, скукота смертная. Ты давай скорей подымайся, я тебя, брат, сам долечу.

Лушка приволокла пропасть нутряного медвежьего сала, — он сунул бутылку со светлой жидкостью под кровать, — я малость уже натопил и принёс. Никово не слухай и пей, и пей эту штуку.

Через неделю вся хворь сгинет и нальёшься кровью. Ясно дело, пройдёт болезнь. А как оклемаешься и чуток справным станешь, надумал я тебя женить. Ей-Богу! Ведь ты мне, как сын родной. Мужик без бабьего уходу плошает. Вона глянь на Егорку!

После женитьбы заблещешь, как медный чайник, всё на тебе будет постирано, утюгом выглажено, а главное — душой успокоишься. Так-то, брат… Сосватаю девку тебе на выбор, хочь вот эту ерепенистую сиделку, ясно дело, сватать я дюжеть способный.

Никуда не денется, с охоткой пойдёт в жёны. Они, эти девки, самую заглавную мыслю в себе завсегда берегут, как хорошего парня отхватить, любушкой стать и хозяйкой в доме. Сам-то я проморгал это дело в бегах по тайге, а тебе холостяковать не дозволю.

Он ещё говорил и говорил, а Колька уже не думал о своей болячке, мечтал скорее поправиться, да и чёрт с ним, пусть женит, ежель Стеша не против будет. Незаметно уснул.

Через две недели он уже скидывал на пол дрожливые и непослушные ноги, норовя встать. Глотал без меры приторный медвежий жир, приносимый Игнатием. Вскоре действительно Колькино лицо зарозовело.

Парня не мучил больше живот. Когда Колька начал ходить, Парфёнов забрал его к себе. А Коркунов желал остаться, так как не хотел расставаться с Малышевой, с которой сдружился не на шутку.

Через два месяца, неузнаваемо раздобревший, Колька уже бегал на работу. У него прорезался такой зверский аппетит, что он сам себя сдерживал в еде. Каждый вечер Коркунов встречался со Стешей и грозился Парфёнову закатить весной свадьбу.

Вскоре явилась чета Быковых, вынужденная задержаться в Качуге из-за болезни Тониной матери. Рука у Егора зажила, и он усиленно её разрабатывал тренировками. Тоня разительно переменилась, исчезла её порывистость, она стала спокойной и мягкой женщиной.

С мужа своего глаз не сводила, да и Егор всё больше и больше привязывался к ней.

Ещё в Качуге Тоня почувствовала, что она беременна. Егор страшно обрадовался и стал каким-то необычно заботливым, внимательным и пронзительно ласковым. А Тоня гордилась собой, своим состоянием и считала денёчки.

В Качуге их приняли вначале настороженно. Отец не мог простить дочери самовольного бегства. Все приглядывались к нежданному зятю, выпытывали, откуда он, да кто, с каких краёв залетел, где руку покалечил.

Егор сначала смущался, а потом разговорился. Братаны жены уволокли его на подлёдный лов за осётрами, где и совсем сдружились. Привезли полный воз рыбы, натасканной железными крючьями из ямы, и надумали ещё раз играть свадьбу.