Чтение онлайн

Хант сейчас, конечно, в труднейшем положении. Он не может позволить себе спорить с французами: ведь вся его торговля основана на их доброжелательстве.

Да и власти, о которых говорится в телеграмме, тоже в затруднении. Хочешь не хочешь, а бурная деятельность Ханта и его телеграммы мне должны были заставить их понять, как важен этот вопрос. Сами они не предприняли никаких усилий, так что, согласно этике, рыба должна принадлежать человеку, чьи листовки они не только приняли, но и распространили. Но теперь, когда рыба появилась, им вдруг стало ясно, что она представляет собой нечто совершенно выдающееся, неизмеримо более важное, чем они подозревали. И конечно же они колеблются — разумно ли (что бы ни говорила этика) отдавать ее в руки иностранца. Судя по телеграмме, они готовы идти мне навстречу. Потому ли, что действительно признают за мной известные права? Или потому, что рыба уже в таком состоянии, когда возникают сомнения — удастся ли ее вообще сохранить? И они не хотят брать на себя ответственность за нее, пока не смогут сказать, что их на это вынудило мое отсутствие. Ох, если бы узнать, как все обстоит на самом деле…

Не приеду — никто не упрекнет французские власти за то, что они отобрали рыбу у дилетанта, какие бы претензии он ни предъявлял. Да, так оно и есть, конечно, их останавливает лишь то, что они не знают, как ее сохранить. Где им взять нужное количество формалина?

Казалось, голова может лопнуть от мыслей обо всех этих осложнениях. Во мраке неясности и неопределенности светилась только одна четкая мысль, которая озаряла мое сознание и давала мне энергию: я должен сам туда прибыть, прибыть и лично убедиться, что это действительно целакант и он правильно препарирован.

Вспоминая сейчас те дни, я вижу, что был тогда в состоянии, которое называют «одержимостью».

Будто в забытьи я видел, как французы окружили рыбу и только ждут случая ее схватить, если я не приеду. Словно они знают, что я бьюсь головой о несокрушимую стену рождественской расслабленности и бюрократического безразличия…

Телеграмма так меня шокировала, что я не сразу обратил внимание на слова: «втиснул пять килограммов формалина» (явная опечатка вместо «вспрыснул»). Около пяти литров… Это уже лучше! Но какой концентрации? В тот раз мы условились, что Хант получит бутылку формалина для небольшой рыбы, о которой он говорил. Иначе говоря, что-то около пол-литра. Значит, телеграмму можно истолковать так: пол-литра концентрированного формалина он, согласно полученным указаниям, развел до пяти литров. Но этого не достаточно, далеко не достаточно, чтобы в такую жару надолго сохранить большую рыбу. Если бы он написал «концентрированный формалин», но ведь этого слова нет, и Хант, возможно, не отдает себе отчета в том, насколько это важно.

Так как же обстоит дело? Что если рыба уже разлагается? Правильно вспрыснуть формалин в ткани крупной рыбы — задача не для любителя, к тому же лишенного нужных инструментов, да еще в таком жарком краю. А отсутствие спинного плавника и третьей лопасти хвоста? Может быть, это вовсе не целакант?! Мое сознание отчаянно барахталось в волнах сомнения; правда, тут я вспомнил, что окаменелости позволяют проследить, как маленький «второй» хвост целаканта постепенно становился короче, а в самых последних формах явно исчез вообще. У латимерии он очень короткий. Далее, у двоякодышащих, чей возраст, судя по ископаемым остаткам, почти не уступает возрасту целаканта, первый спинной плавник также со временем исчез. Поэтому возможно, что за последние 70 миллионов лет подобная тенденция привела к появлению современного вида целаканта без второго хвоста и первого спинного плавника. Вполне вероятно! Кроме того, я продолжал цепляться за нашу веру в Ханта и силился себя убедить, что если даже это не целакант, то, почти наверное, что-нибудь не менее интересное. Ну, а если все-таки целакант, значит — отличный от латимерии, у которой первый спинной плавник и второй хвост достаточно ясно выражены. Да… Что же я все-таки увижу?

Издерганный, переутомленный, я готов был считать, что все обратилось против меня. Ничего определенного, ничего ясного… Нет уверенности, что это целакант, что вспрыснуто достаточно формалина, что я поспею вовремя, раньше чем рыба сгниет или ее заберут французы… Одна связная мысль была у меня в голове, и я цеплялся за нее, как утопающий за спасательный круг: «Я должен туда попасть и увидеть все сам».

И наконец, как ни озадачили нас последние осложнения, надо было принимать гостей и газетчиков. Репортеры почуяли мировую сенсацию и слетались со всех сторон, торопясь друг друга обскакать.

Я был на грани отчаяния и начал склоняться к мнению моей жены: да, надо идти к Малану. Последняя телеграмма ускорила решение. Хотя новости были тревожные, зато они оправдывали мое обращение за помощью.

Теперь уже совершенно ясно: дело не только в срочности (пока рыба не сгнила), но и в необходимости моего личного присутствия. Меня утешало соображение, что вряд ли французы пойдут на столь крайний шаг, как конфискация, если не будут совершенно уверены в ценности экземпляра. А вдруг конфискуют? На Коморских островах сейчас нет ни одного ученого, следовательно, нет никакой надежды, что французы сумеют сохранить рыбу для науки. Во всяком случае, надо торопиться, и остается только одна надежда: Малан! «В конце концов все равно придется идти к нему», — сказала жена. Очень похоже, что так и будет, хотя мой ум все еще упорно восставал против такой затеи. Премьер-министр — и рыба; в моем сознании эти два понятия никак не хотели сочетаться… Но… остается только Малан.

Сидя за обеденным столом, я не мог думать ни о чем другом и сказал друзьям, что, видно, иного выхода просто нет. Обстоятельства вынуждают меня биться до конца, пусть даже надежд на успех мало. Но как действовать? Кто-то выразил предположение, что Малан находится сейчас в своей официальной резиденции на южном побережье Натала; это сильно упростило бы задачу, потому что туда можно проехать на автомобиле. Но верно ли это? В Натале — зимняя резиденция, летняя — в Капской провинции. У кого выяснить точно? Я вспомнил про своего старого друга, всеведущего Десмонда Прайера, редактора отдела в «Дейли Ньюс», и попросил телефонистов разыскать его. Чудо из чудес: вскоре я уже с ним говорил. Малан? Точно не могу сказать, но выясню; куда сообщить потом? Хорошо, позвоню через несколько минут. Так он и сделал, причем сообщил, что премьер-министр не в Натале, а где-то в Капской провинции, где именно — неизвестно.

Ну, конечно… У черта на куличках…

На судне Ханта, 29 декабря 1952 года. Остров Паманзи Коморский архипелаг. Критический момент позади: целакант только что окончательно опознан.

Крайний слева — капитан Э. Хант; справа — губернатор Коморских островов П. Кудер Во втором ряду, слева направо — лейтенант Д. М. Рэлстон, капитан В. Берг, командир самолета Блов, капрал Ф. Бринк

Прайер добавил, что мне, может быть, стоит связаться с членом парламента доктором Верноном Ширером, Он сейчас в Дурбане, недалеко от дома Эвансов (где я был в тот же миг), и он не только в курсе дела, но охотно мне поможет, а это очень важно, если я собираюсь обращаться в правительство. Ширер сегодня никуда не уезжает, я могу при желании немедленно с ним переговорить. Я поблагодарил Прайера и рассказал друзьям о нашем разговоре. Фрэнк Эванс сразу загорелся, он был очень хорошего мнения о Ширере. С моего согласия он заказал номер и почти тут же подозвал меня и передал трубку.

Вернон Ширер слушал с большим сочувствием и интересом. Правда, мне еще не верилось, что теперь удастся пробить брешь в завесе безысходности, но, во всяком случае, мы условились, что после обеда я прибуду к нему.

Слева — мисс М. Кортенэ-Латимер, справа — Дж. Л. Б. Смит

Окаменелость целаканта, возраст 170 млн. лет.

Слева — конкреция, в которой заключена окаменелость, ее длина 18 см. От удара в точку, помеченную крестиком, конкреция распалась на две половины, открыв окаменелость

Глава 11

Я должен говорить с ним

малан, Малан! Неужели все повторится? Тем более, праздник, он не работает, не заседает в своем кабинете, а отдыхает. А поскольку Малану редко приходится отдыхать, можно не сомневаться, что сейчас его ограждают особо прочные стены, оберегающие его личную жизнь. Их и без того нелегко пробить, а тут еще в оправдание моего неслыханного вторжения я не могу даже сказать: «Это целакант» — лишь только: «Я полагаю, что это скорее всего целакант».

После обеда в 20.15 мы с Фрэнком Эвансом вошли в дом Ширера. Член парламента Ширер по профессии зубной врач — одаренный, деятельный и рассудительный человек.

У Ширера сидел Джордж Саймонс, фоторепортер «Дейли Ньюс». Скоро мы уже горячо обсуждали мое дело. Ширер знал суть вопроса, теперь я описал ему свои тщетные попытки добиться самолета. Я подчеркнул, что мне с самого начала не хотелось обращаться к премьер- министру, нарушать его отдых, но теперь иного выхода просто нет. Я почувствовал себя еще отвратительнее, когда услышал, что Ширер тоже считает нежелательным идти к Малану, пока нет полной уверенности, что до конца исчерпаны все другие возможности. И уж во всяком случае пробиться к премьеру будет не просто, ибо в. такое время его покой охраняется особенно строго. Лишь самые высокопоставленные члены правительственной партии могут преодолеть эти барьеры; ему же, как члену оппозиции… нда. Пожалуй, стоит еще раз попытаться найти Эрасмуса, министра обороны. С этими словами Ширер подошел к телефону; мы молча ждали за столом.