Чтение онлайн

Раз уж мы не собираемся выступать в открытом поле против такой огромной армии, то придётся подобно стае волков нападать со всех сторон, откусывая по кусочку. К сожалению, когда в армии несколько командиров, договориться на чём-то одном — настоящая проблема.

— Мне нужно войско здесь, во Владимире, — заявляет Мартын и тычет пальцем в карту, чтобы подтвердить его слово.

— Часть войска тут и останется, — отвечает Волибор. — Будут удерживать крепость.

— То есть ты хочешь взять моих людей и увести к себе в новгородское?

— Сколько можно объяснять? Нам не нужно одно большое сражение. Нам нужно много мелких повсюду. Татары должны зайти как можно глубже на нашу землю. Они должны окружить Владимир, Стародум, даже Новгород. Они должны распределить свои силы. А пока они будут сидеть на задницах, осаждая города, мы будем нападать на них маленькими отрядами.

— Это всё хорошо, но ты хочешь забрать моих людей… Нет, так не пойдёт…

— Мы с Черняком уже сошлись во мнении, что мы будем воевать из лесу, а не из крепостей.

— А Черняк кто здесь? — ехидно спрашивает Мартын. — Князь Владимиро-Суздальский? Нет? Ах, точно, это же я князь! И это не его войско, а моё. И пока я главный, войско останется со мной.

Во время спора с людоедом у меня всё внутри сжимается от ужаса. Этот человек никогда не убирает свою силу, а сейчас повышает её, использует как аргумент в разговоре. Приходится взять силу Волибора, чтобы хоть как-то ей противостоять. Черняк и остальные офицеры, будучи на оранжевой ступени, вообще стоят в углах и дрожат.

Каким бы упёртым ни был Мартын, его точка зрения проста и понятна: он не хочет расставаться со своей армией. Он хочет чувствовать её поддержку. Мы же настаиваем на том, чтобы рядом с ним во Владимире остался только гарнизон, необходимый для защиты крепости, а остальные пойдут воевать с разрозненным противником.

Пусть мы с ним и объединились для общей защиты наших земель, но по-прежнему остаёмся врагами, поэтому князь боится, что мы нападём на него, когда он будет слаб.

— Чего вы боитесь? — спрашиваю. — Что мы навсегда заберём ваших людей?

— Я их обучал, я их одевал и вооружал. Они должны служить мне!

— Все твои восемь тысяч человек будут бесполезными, когда город осадят кочевники. Всё, что они будут делать — это проедать хлеб.

— Нет, если начнётся штурм.

— Во время штурма, восемь тысяч человек не понадобится. Важны будут только лучники и количество стрел, которые успели запасти.

— А кто будет бить тех, кто на стены полезет?

— Четыре тысячи человек для этого достаточно. Остальные нужны в другом месте. Да и не будут они устраивать большую заварушку. Попробуют сломать врата, закинут пару лестниц, увидят, какое сопротивление вы оказываете, и отойдут, чтобы заморить вас голодом, а мы, тем временем, заморим голодом их.

— Да, но это мои люди. Вы хотите забрать моих людей.

Всё по кругу. Никто не хочет отдавать часть своего войска врагу, даже если тот клянётся, что будет использовать его для твоей же защиты. Слишком опасно, слишком непредсказуемо.

— Если не считать Стародум, — говорю. — который является живым замком, построившим сам себя, Владимир — самый хорошо укреплённый город на всей Руси. Нам несказанно повезло, что он стоит самым первым на пути кочевников. Его цель — отделить от армии врага большой кусок, уменьшить количество тех людей, что пойдут дальше. Но всё это не будет иметь никакого смысла, если вся армия Владимира останется здесь. В этом случае некому будет нападать на них со спины.

— Я всё понимаю, но…

— Это не я увожу остальные четыре тысячи человек. Я буду сидеть в Стародуме под осадой точно так же. Нашими армиями будут командовать Черняк и Волибор, а так же более мелкие командиры, поскольку отрядов будет много, и они будут маленькие. По сути мы даём им большую долю самоуправления и можем проследить лишь за тем, чтобы у них во главе стояли компетентные люди.

— Я могу отдать половину армии, но они должны быть на территории моего княжества.

— Какая-то часть будет, но остальным придётся ходить аж до самого Новгорода. И поверь, это совсем не завидная участь. Они не будут спать в тепле у печей, как мы. Им придётся ночевать в лесу, в землянках. Уверен, мне не нужно расписывать, что собой представляет лес зимой, и кто там бродит.

Людоед кусает губы, мнётся. Видно, как сильно он не хочет расставаться со своими людьми, даже когда понимает, что это необходимо.

Чтобы убедить его отпустить половину войска, нам приходится снова и снова повторять ему одно и то же. В конце концов он соглашается. Разум восторжествовал над подозрительностью. Да и то он согласился, только когда степники почти подошли к городу. Ему не захотелось оказаться запертым в крепости с восемью тысячами голодных ртов. Закрома-то припасены на случай осады, но чем меньше человек находится внутри, тем дольше можно продержаться.

На следующее утро мы производим быструю организацию войск. Большинство лучников остаётся во Владимире на случай большой осады. Четыре тысячи человек уходят с нами на запад. Когда мы удаляемся от Владимира, армия кочевников появляется на горизонте. Огромная, несметная, подобно реке текущая с горизонта. Один её вид вызывает внутри столько же страха, сколько сила людоеда.

Тем не менее мы уходим, скрепя сердце.

Совсем скоро они заявятся и в Стародум.

Стоим в Вещем перед нашей мельницей.

Много лет она служила мне домом и местом успокоения, когда случались плохие вещи. Здесь мы со Светозарой ревели, когда Душана умерла. Здесь я занимался своим ремеслом, к которому у меня есть и талант, и устремление.

— Хочешь, я это сделаю? — спрашивает Светозара.

— Нет, — говорю. — Это мой дом, так что сжечь его должен я.

Создаю в руке сгусток пламени и превращаю его в целую струю. Направляю огонь прямо на свой дом, на то место, которое я так сильно люблю.

Мельница почти целиком состоит из дерева, так что пламя занимается быстро. Всего несколько мгновений, и всё охвачено оранжевыми языками, поднимающимися всё выше. Это горит не просто человеческая постройка, а часть моей души. Я будто сжигаю самого себя — настолько тяжело на душе. Можно сказать, что мельница была моим другом, даже больше — частью семьи. Она не чувствует боли — она ведь не живая, но боль чувствуют все, кто успел к ней привязаться. Теперь она пылает, а у меня по щекам текут слёзы.