Чтение онлайн

Мне понадобилось целых два года, чтобы докопаться до истины и узнать, как жили — пока еще жили вместе — Кальман Яблонцаи и Эмма Гачари и какие события предшествовали тому, что Эмма после смерти Богохульника ненадолго, а потом навсегда исчезла из города. Целая армия священников, близких и дальних родственников, знакомых, очевидцев и их детей помогала мне выяснить то, что никогда не интересовало мою матушку.

Ибо Ленке Яблонцаи, которой было уже пятьдесят два года в тот день, когда в нашу квартиру на улице Хуняди позвонила Эмма Гачари — с печатью смерти на лице, странная, в мужских ботинках, похожая на состарившуюся и одряхлевшую Элизу профессора Хиггинса, с синей розой на съехавшей набок шляпе — и матушка быстро впустила, почти втащила ее в квартиру, чтобы наши соседи, семья полковника, не увидели невзначай, что за невероятные у нас бывают посетители, — Ленке Яблонцаи в этот день еще могла бы услышать иную версию брака ее родителей, версию Гачари: бабушка лишь три дня спустя скончалась в дебреценской клинике. Но матушку эта версия не интересовала; она ничего не пыталась узнать и тогда, когда уже имела возможность свободно разговаривать с другой стороной, держа на коленях, в собственном доме, сына Белу и этим как бы давая понять Кальману Яблонцаи, что он уже может не опасаться поранить сознание дочери, сообщая ей факты, для восприятия которых она еще недостаточно созрела; версия Яблонцаи матушку не интересовала.

По мере того как шли годы после тех памятных похорон, по мере того, как матушка взрослела, она со все большей горечью думала про Юниора, который то появлялся, то исчезал и никогда не зарабатывал достаточно много, чтобы иметь возможность заботиться о ней, как заботятся о своих детях другие отцы, и ни разу не сказал, что хотел бы снова взять ее к себе. Мать же, Эмму Гачари, очернили в глазах Ленке столь основательно, что, пока та была тождественна или хотя бы относительно тождественна самой себе, Ленке просто не посмела бы вступить с ней в разговор; когда потерпела крах ее первая и единственная любовь, она и эту трагедию поставила в счет своим родителям, в них, в их запутанных, нечистых отношениях видя причину главного несчастья своей жизни; теперь любые воспоминания о них стали для нее не просто неприятны, но даже ненавистны. Когда Юниор умер, а Эмма Гачари поселилась в Пеште, матушка каждый месяц посылала ей деньги, ни разу не приписав ни единой строчки, и знала о жизни, о судьбе матери не больше, чем о жизни любого чужого человека. Если кто-нибудь приносил ей новости о матери, она лишь отмахивалась: зачем это, ей это не нужно. Не поддерживала она отношений и с Лейденфростами — по своей воле она один-единственный раз пришла к крестному отцу: ужас, который внушали ей непонятные дебреценским врачам приступы лихорадки, мучившие в детстве моего брата Белу, вынудил ее попроситься к ним на ночлег на две-три ночи, пока сына не осмотрят столичные специалисты; в 1915 году у нее не было денег не только на гостиницу — даже на дорогу и на другие расходы ей пришлось просить взаймы у Беллы Барток. Армин был достаточно умен, чтобы не навязывать крестной дочери встречу с Эммой Гачари; да и какой был в этом смысл: пропасть между матерью и дочерью давно уже стала непреодолимой. Когда, собирая материал для этой книги, я разыскивала не виданных прежде родственников и мы со смехом обнаруживали на лицах друг друга общие, фамильные черты, выяснилось, что новое поколение Лейденфростов знает имена всех моих дядьев и теток, но о матушке они и понятия не имели и даже не подозревали, что у «тети Эммы» была дочь по имени Ленке. Ленке Яблонцаи избегала всех, кто мог бы напомнить ей об Эмме Гачари. Самым потрясающим в моем расследовании был момент, когда обнаружилось: матушка даже не знала, сколько у нее было родных братьев и сестер, не знала, что несчастный брак Кальмана Яблонцаи и Эммы Гачари дал жизнь не семи, а девяти детям.

28 апреля 1889 года Эмма Гачари села в поезд, чтобы начать новую жизнь в Дебрецене полноправной — как она считала — хозяйкой паллагского имения; на руках у нее спит родившийся 16 марта Йожеф; она счастлива, что вместе с Пештом уходит, убегает назад и их абсурдная, нищая жизнь. Она уже соскучилась по Ленке, которая своими танцами, веселым нравом, причудливыми самодельными стишками и историями так украшала их жизнь, со дня на день становясь все милее; Эмма жаждет показать самого юного Яблонцаи свекрови, которой как раз исполнился сорок один год и которая, уверена Эмма, наконец-то перестала на них сердиться и готова помочь им стать самостоятельными. Но оказывается, что Ленке не ждет их в Паллаге, а когда Эмма выражает намерение сейчас же ехать за дочерью, Юниор лишь лепечет что-то невразумительное. Скрывать от нее истинное положение дел удается недолго; через несколько дней она узнает, что Паллаг принадлежит не им, а мамочке, Юниор только управляет поместьем, да и то под контролем, и должен отчитываться за каждый филлер, мамочка Йожику видеть не желает, им самим тоже запрещено появляться в городе, Ленке же Мария Риккль и не думает отдавать, а если они попытаются все же забрать ее, то семье придется тут же убираться из Паллага, и тогда не останется иного выхода, кроме самоубийства, так как Юниор, конечно, содержать их не сможет. Эмма Гачари догадывается, что теперь ее предали окончательно, да еще и похитили у нее дочь; догадка эта — смертный приговор их супружескому союзу. Если б не грудной ребенок, Эмма тут же снялась бы с места и уехала куда глаза глядят; где и на какие средства она стала бы жить — неважно; правда, до этого дело не доходит: Йожика часто болеет, не пускаться же с ним на рискованные авантюры. Мальчик оказался не только болезненным, но и предупредительным: убедившись, что в сумбурной жизни родителей у него нет ни места, ни перспектив, он удаляется в лучший мир; его хоронят 16 мая, за гробом, кроме родителей, идет только чета Лейденфростов. Прямо с кладбища Эмма отправляется за Ленке, с ней идет Эржебет; Эржебет — свидетельница, что Эмму просто-напросто не пустили в дом на улице Кишмештер; Мария Риккль, сидевшая у окна, издали узнала их и велела запереть ворота на засов, а Мелинда объяснила столпившимся прохожим, что это их бедная родственница, бедняжка помешалась на том, что у нее якобы украли дочь, вот и ходит, грозит подать в суд. С этого дня супружеские отношения между Юниором и Эммой ограничиваются весьма редкими моментами близости; к несчастью, чуть ли не каждый из таких моментов дает жизнь новому ребенку. В первый раз Эмма Гачари уходит от Юниора через несколько недель после смерти Йожефа; одна лишь Эржебет, давшая ей денег на дорогу, знает, что она поехала в Пешт попытать счастья. Внучка Даниеля Широ умна и образованна, куда умнее и образованнее своего мужа; но где бы она ни появилась в поисках работы, на нее смотрят с изумлением и даже с подозрением: ей все еще только неполных двадцать шесть лет и выглядит она так, что ее можно представить в любой роли, но не в роли служащей. Недаром же лишь к пятидесяти годам, когда основательно поблекла ее яркая красота, смогла наконец Эмма Гачари — по протекции того же Лейденфроста — поступить на службу в контору «Хандя»; [95] к этому времени прежними остаются у нее лишь прекрасный почерк, абсолютная грамотность да умение четко излагать свои мысли — лицо же и тело несут на себе слишком явные следы бурно прожитой жизни. А пока она не нужна никому — ни компаньонкой, ни гувернанткой, рекомендательных писем у нее нет, на заводах — она заходит и к Ганцу — ей лишь улыбаются да пытаются ущипнуть. Она снова бросается в Фюзешдярмат, и снова Ракель Баняи не принимает ее; чтобы не оказаться на улице, ей остается лишь один путь: назад, в Дебрецен. Бурная встреча, оправдания, стыд, вновь вспыхивающее желание — и взаимные подозрения — все это лишь подогревает ту страсть, плодом которой становится Шандорка. Оправившись после родов, Эмма делает еще одну попытку вернуть Ленке и заодно показать нового сына-наследника, но купецкую дочь внук Шандор интересует примерно как прошлогодний снег, о выдаче же Ленке она и слышать не хочет: Эмма уже уморила троих детей, кто знает, не ляжет ли рядом с ними и новорожденный, — пусть хоть одно дитя останется жить, то, которое воспитывается в доме на улице Кишмештер.

Когда приходит весть, что Сениор при смерти, семья Юниора — которая живет в Паллаге не так уж плохо, всем обеспечена, а Геза Риккль как контролер ведет себя довольно корректно, так что у них даже остается немного денег, — не только искренне грустит (Эмма никогда не забывает: Сениор был единственным, кто сразу признал и принял ее), но и надеется: может быть, эта смерть откроет перед ними двери дома на улице Кишмештер. Надежду Юниора лишь укрепляет траурное объявление, где рядом с его именем упомянуты и Эмма, и Шандорка; но ему приходится испытать жестокое разочарование: двери родного дома раскрылись лишь в последний день агонии Сениора, и раскрылись только перед ним; Мария Риккль не упускает случая заявить: она желает, чтобы Эмма почувствовала себя плохо и не смогла прибыть на похороны, она не потерпит ее присутствия среди скорбящих членов семьи. Слова купецкой дочери снова до предела обостряют отношения между мужем и женой; в день похорон Эмма без обиняков выкладывает, что именно она думает и о муже, и о свекрови, а потом одевает светлое платье и, напевая какой-то куплет, заявляет, что траур к ней не относится, она ведь не принадлежит к членам семьи, а когда Юниор отправляется хоронить отца, Эмма тоже едет в город, идет в кондитерскую, заказывает croque en bouche, [96] ест с аппетитом, просит завернуть ей сладостей для малыша. Еще не наступил вечер, а уже весь круг родных и знакомых Ансельма обсуждает ее скандальное поведение; общая молва и без того не в восторге от Эммы — а ведь она в это время, кроме как в церковь да к Лейденфростам, да еще за покупками, и не выходит никуда, Муки Дарваши даже в театр ее никогда не берет, чтобы, не дай бог, она не встретилась с его родней; тем не менее о ней много сплетничают в Дебрецене. Купецкая дочь через Мелинду пускает гулять расхожее мнение: невестка ее — злобное, себялюбивое, больное душой и телом существо, она не достойна быть членом их семьи, и можно только пожалеть несчастную Ленке, с трудом спасенную из рук этого чудовища, если ее когда-нибудь снова отдадут Эмме, которая при прочих ее пороках еще и кокетка. (В лексике Мелидны это слово означает: на ней хорошо сидит платье, на нее оглядываются люди, она заботится о своих волосах.) Ну а кроме того, Эмма кальвинистка, это тоже ничего хорошего никому не принесет, так что рано или поздно дело все равно кончится разводом, Кальман явно женился необдуманно. Тщетно Лейденфросты и их друзья распространяют собственную версию, в защиту Эммы; Эмма Гачари — слишком яркое явление, чтобы вызвать сожаление к себе, и даже те, кто в общем-то симпатизирует ей, не могут поверить, что если купецкая дочь не способна ее полюбить, то виновата в этом не Эмма. Если она не способна воспитывать Ленке, стало быть, она плохая мать; или, может быть, в самом деле неверная жена — ведь если б это было не так, то Юниор, прежде, до женитьбы, всегда такой веселый, не ходил бы по городу как в воду опущенный. А Эмма Гачари еще много лет сохраняла верность Кальману Яблонцаи; даже когда молва смешала ее имя с грязью, клеветники не могли привести в доказательство ничего, кроме ее гордой осанки, красоты, заставлявшей оборачиваться ей вслед прохожих на главной улице, ее цветных вуалей — и смелости, с которой она подняла брошенную ей перчатку. Она жила в полной зависимости от чужих для нее людей — и тем не менее держалась дерзко, даже вызывающе, — вот что не укладывалось в голове у дебреценоких кумушек: в те времена, когда матушка моя была ребенком, люди зависимые вели себя смиренно; кроме того, всем, кто вступал с ней в разговор, она говорила невероятнейшие вещи: утверждала, например, что во всем, что произошло, виноват Юниор вместе со своей родней, она же лишь жертва какого-то невероятного стечения обстоятельств, какое бывает лишь в романах, она расплачивается за то, что совершил кто-то другой.

Эмма чуть не каждый день прогуливается по Рыночной улице; встречаясь с золовками, лишь кидает на них горящий взгляд и не здоровается; часто подкарауливает Ленке на углу улицы Кишмештер или возле школы, но не смеет подойти к ней, боясь нарушить душевный покой дочери — лучше бы она не боялась этого! Матушка так и не смогла никогда поверить, что Эмма Гачари искала ее, любила, требовала, чтобы ее отдали ей обратно; не поверила Ленке и тому, в чем тщетно пытался убедить ее крестный отец, Лейденфрост, которого она наконец узнала в 1915 году, после смерти Эржебет Гачари: насущный хлеб ее родителей был в руках купецкой дочери, и мать просто не могла, не имела права каким-либо насильственным действием поставить под удар их паллагское бытие.

У Юниора же голова идет кругом; он напропалую ухаживает за податливыми крестьянскими девушками, которым посвящает стихи; как во время первой их попытки ужиться в Дебрецене, он отыскивает среди гуляющей по главной улице публики свои былые увлечения — ныне богатых, довольных участью молодых замужних женщин — и тоже воспевает их в стихах; Эмма, найдя его произведения, исправляет в них грамматические ошибки. В день похорон Богохульника она уже не надевает вызывающий наряд, чтобы досадить Юниору; более того, она сама повязывает ему черный галстук и машет ему вслед; но когда Юниор после непродолжительной церемонии похорон возвращается домой, Эммы вместе с Шандоркой и след простыл. Юниор мчится на улицу Кишмештер, рыдает на коленях у матери, все уверены, что она уехала снова в Пешт, и, хотя купецкая дочь ни разу не пожелала увидеть Шандора, теперь, узнав, что и он исчез, искренне возмущается, требуя вернуть единственного наследника имени Яблонцаи. Взмыленная прислуга бегает с утра до вечера, на улицу Кишмештер вызывают Ансельма и Йозефу Бруннер держать семейный совет; Юниор несколько дней даже на ночь не возвращается в Паллаг. Собственно говоря, Муки Дарваши не то чтобы совсем уж убит горем: Эмма в последнее время относилась к нему как угодно, только не с нежностью, в родительском доме ему хорошо, и он уже чувствует, что судьба жестоко посмеялась над ним, и жаждет мира — особенно с матерью.

«Это была одна из последних Эмминых штучек, — рассказывала Мелинда матушке в ту ночь, когда мы сидели, не в силах заснуть, в виноградниках на. горе, а над головами у нас американские бомбардировщики шли и шли на Дебрецен; в голосе у нее звучала такая ненависть, что я невольно подняла на нее глаза. — Она еще и не сбежала по-настоящему, а мы — господи, как мы ее искали, мамочка хотела, чтобы Кальманка немедленно подал на развод. Потом оказалось, она в городе, у Лейденфростов: Армин как раз уехал в Фиуме, Эржебет ждала его домой только через несколько недель. Вот Эмма и спряталась с Шандором у нее в доме, на улице Петерфия, и хоть бы что, а мы-то волновались, куда она подевалась. Маргит увидела ее однажды, проезжая мимо в коляске: сидит Эмма у открытого окна, играет на рояле и поет. Такая наглость! Сестре она сказала, чтобы та не пускала к ней, кого бы мы ни посылали; Аннуш, Агнеш, тетя Клари так и ушли ни с чем, Эмма кричала из окна: пусть, мол, мамочка лично явится просить прощения. Беда в том, что мы из-за жениха Илоны не хотели доводить дело до скандала и старались спасти, что можно. Мамочка сказала: придется потерпеть. Ну а Кальман, как почувствовал, что Эмма и знать о нем не желает, сразу, конечно, по-другому запел: ходил у нее под окнами, бросал букеты да стихи, он снова ее обожал, а Эмма, та только посмеивалась; в конце концов заманил-таки он ее домой. Ну и, конечно, на следующий год, в мае, родилась Пирошка». Как и к другим братьям и сестрам Ленке, к Пирошке на улице Кишмештер никто не проявил никакого интереса.

Вслед за Пирошкой Яблонцаи, будущей женой знаменитого педагога Йожефа Юхаса, директора и преподавателя гимназии, о котором и ныне хранит благодарную память целый район Дебрецена, два года спустя родилась еще одна девочка; ученица Даниеля Широ, Эмма Гачари выбрала для нее имя, означающее прощение и мир: она окрестила ее Ирен. В отчаянном своем одиночестве Эмма пыталась устроить в Паллаге маленький детский рай; много-много позже я встречала почтенных старцев и матрон из числа бывших любителей прогулок на природу, которые рассказывали мне: «Видывал я твою бабушку, еще молодой, в паллагском поместье, как она кружилась, танцевала с какими-то малышами, через забор хорошо было видно. Собаки прыгали вокруг нее, будто тоже танцевали». Это была та самая «болезненная» Эмма Гачари, та замкнутая, необщительная особа с неуравновешенной психикой, та никуда не годная мать, которую так третировало и поносило окружение Марии Риккль. Юниор изменял жене постоянно; вторая тетрадь стихов Муки Дарваши, наподобие температурной кривой у постели тяжелобольного, отражает колебания его чувств и все более крепнущее сознание: с Эммой он никогда не будет счастлив, их встреча не принесла ему ничего, кроме бед и неудач.

Ленке до одиннадцатилетнего возраста не знала своей матери. Если Эмма встречала Ленке где-то на улице, она, сделав над собой усилие, проходила мимо, боясь осложнить и без того сложную ситуацию: Эржебет объяснила ей, чем чреват для дочери открытый скандал. Впервые Ленке встретилась с матерью лишь в 1896 году при весьма своеобразных обстоятельствах. Однажды ночью ее разбудила Мелинда, в доме был и отец, он рыдал, Мелинда велела матушке быстро одеться, в комнате был врач, он что-то обсуждал с купецкой дочерью, потом они все вместе поехали в Паллаг. Матушке сказали: мать ее очень больна, она, видимо, умирает и хочет проститься с ней, Ленке должна себя вести достойно, как взрослая девушка. Приехав, они вошли в дом и чуть не бегом прошли несколько комнат, в ярко освещенном помещении ее подтолкнули к кровати. Матушка в оцепенении смотрела на постель — и почти ничего не видела, кроме массы вьющихся волос. Эмма лежала без сознания; у нее были тяжелые роды, мальчик, четвертый ее сын, появился на свет мертвым, Эмма потеряла так много крови, что чуть-чуть не избавила Марию Риккль и ее семью от своей особы; перед тем как впасть в забытье, она действительно требовала к себе Ленке. От этой ночи память Ленке сохранила лишь обрывки каких-то бессвязных впечатлений: одно упоминание имени матери надолго выбивало ее из колеи, что уж говорить о таком случае, когда та была рядом, совсем рядом, и Ленке и видела ее, и не видела. Тут же, в комнате, ревели дети: мальчик, который, как выяснилось, был ее младшим братом Шандором, и две девочки, одна совсем кроха, другая чуть побольше; матушке стало страшно, она тоже заплакала, но подойти к Эмме Гачари, поцеловать ее ей и в голову не пришло. О брате же и о сестрах она с тех пор думала часто, ощутив к ним неожиданную горячую нежность.

Поскольку лед был внезапно сломан и смертельная опасность свела-таки их с матерью, Ленке получила право время от времени выезжать в Паллаг, всегда в сопровождении Мелинды, не позволявшей ей остаться с матерью с глазу на глаз; впрочем, Ленке тогда уже и сама этого не желала. Выезды в Паллаг стали для нее тягостной обязанностью. Ленке Яблонцаи находила, что мать ее привлекательна на вид, но слишком несерьезна, ребячлива, к тому же явно хочет подольститься к ней, хотя, ясное дело, не любит ее, раз отдала в свое время чужим людям. Как только можно было, Ленке убегала от нее к сестрам и брату. Эмма говорила Эржебет, что если была в ее жизни бесплодная борьба, то это та борьба, которую вела она за улыбку, за доверие Ленке; с тем же успехом она пыталась бы завоевать доверие и любовь снежной бабы: дочь была равнодушна к ней. Объясниться же, поговорить откровенно, оправдаться в присутствии Мелинды было невозможно, дочь не могла спросить: почему ты меня отдала, а мать не могла ответить: тебя похитили, чтобы я, отчаявшись, оставила их семью в покое. Сдержанной была матушка и со своим отцом; Ленке Яблонцаи ничего не знала об исписанных тетрадках, о стихах, исполненных тоски по дочери. Различие между детьми, растущими в Паллаге, и Ленке было поистине кричащим: те любили мать и отца до самозабвения, и если произведения Юниора вообще смогли сохраниться, если мы, внуки, можем читать письма Эммы, то это только их заслуга; образы деда и бабушки, вырисовывающиеся из рассказов моих теток, родившихся в Паллаге, настолько отличаются от того, что говорила о них матушка, словно речь идет о совсем разных людях; не только Эмма любила своих детей так сильно, что терпела ради них свою невыносимую участь: Юниор тоже их любил — и Шандорку, и двух девочек, и сына Енё, завершившего чреду рожденных в несчастном этом браке. Когда для Эммы у него давно уже слова доброго не было, он не забывал о детях; он рассказывал им сказки на сон грядущий, как когда-то Сениор ему самому и паркам; улегшись навзничь в степной траве, он посвящал их в тайны звездного неба.

Милленниум еще не приносит, но уже предвещает близкие перемены. Отношения Муки и Эммы Гачари еще производят впечатление — благодаря редким вспышкам страсти в общей спальне паллагского дома — супружеских отношений, однако тон стихов Юниора уже предупреждает читателя: готовится нечто новое — уже не идиллическая пастораль в степи, под кустом боярышника, с какой-нибудь быстроглазой крестьяночкой и не выливающийся в самозабвенные оды восторг перед давними идеалами, — здесь чувствуется совсем иное, куда более бесповоротное и трагическое. Юниору наскучила жена; он выходит из комнаты, едва она заводит обычную песню о том, как это ужасно, что ей всю жизнь приходится проводить в изгнании, в унижении из-за легкомыслия Муки, из-за того, что она, как какой-нибудь не заслуживающий внимания камушек, на несколько мгновений застопорила ход отлаженного механизма, которым управляла Мария Риккль. Жизнь в Паллаге тягостна и уныла — а Муки так хочется забыться. Поскольку в обществе они не приняты и, если не считать Лейденфростов, ни одна супружеская пара не навещает Эмму, Юниор отводит душу в охоте, приглашая мужскую компанию; жена его знает, к счастью, немало изумительных блюд из дичи — еще жива наука Ракель Баняи, — ей, сразу видно, доставляет удовольствие на рассвете, когда мужчины выезжают в поля, собственноручно наполнить им фляжки вином с имбирем, с лимоном, с гвоздикой, а вечером колдовать с прислугой над сытным ужином из добычи, принесенной усталыми победителями. Но охоту каждый день не устроишь, и Муки то и дело сбегает из Паллага с его грозовой атмосферой — чаще всего в купальню к Сиксаи, где, стараясь не попадаться на глаза Ленке, любезничает с дамами. В дни празднеств, когда Венгрия отмечает свое тысячелетие, Юниор едет и в Пешт; Эмме он говорит, что едет искать работу, но это, конечно, чистая ложь: попав в столицу, граф Гектор, как в былые времена, распускает хвост, взахлеб веселится, забывая обо всем в круговороте турнюров и шляп с розами, наслаждаясь подаренными ему судьбой несколькими счастливыми, безоблачно радостными днями. К хмельному упоению Милленниума приобщилась, кстати говоря, и вся семья Рикклей, в Древнем Граде Буде Юниор встречается с зятьями, матерью, сестрами. Будапешт — нейтральная территория, к тому ж всеобщая эйфория заразила даже купецкую дочь, так что Кальман как-то незаметно присоединяется к ним, и, пока зятья и парки развлекаются вместе, мать с сыном подолгу беседуют то в «Английской королеве», то в театре — Мария Риккль завершает театром каждый свой вечер. Эмму ни тот, ни другая не поминают: к чему бередить раны, ведь триумфальные эти дни так прекрасны. Мягко летит по Штефании [97] коляска на резиновых шинах, неся Марию Риккль, купецкая дочь машет платком и хохочет, электрический свет слепит ей глаза, привыкшие к газовым фонарям, и столь безудержное веселье охватывает ее, что она сама себя не узнает, пока по улицам шествуют конные процессии комитатов. Она машет знакомым, узнавая в праздничной толпе на улице Андрашши, сплошь выложенной деревянными плитками, не одну дебреценскую семью.