Чтение онлайн

Французская революция всегда останется непостижимой для тех, кто обратит свой взор только на нее одну. Пролить на нее свет способно только исследование предшествующей эпохи. Без ясного представления о старом обществе - о его законах, его пороках, его предрассудках, его бедствиях, его величии невозможно когда-либо понять все, что сделали французы за 60 лет, последовавших за его разрушением. Но и этого представления еще не достаточно, если мы не проникнем в самую суть природы нашего народа.

Размышляя об этом народе как таковом, я нахожу его еще более необыкновенным, чем какое-либо из событий его истории. Существовал ли когда-либо еще па земле народ, чьи действия до такой степени были исполнены противоречий и крайностей, народ, более руководствующийся чувствами, чем принципами, и в силу этого всегда поступающий вопреки ожиданиям, то опускаясь ниже среднего уровня, достигнутого человечеством, то возносясь высоко над ним. Существовал ли когда-либо народ, основные инстинкты которого столь неизменны, что его можно узнать по изображениям, оставленным два или три тысячелетия тому назад, и в то же время народ, настолько переменчивый в своих повседневных мыслях и наклонностях, что сам создает неожиданные положения, а порой, подобно иностранцам, впадает в изумление при виде содеянного им же? Существовал ли народ, по преимуществу склонный к неподвижности и рутине, будучи предоставлен самому себе, а с другой стороны, - готовый идти до конца и отважиться на все, будучи вырванным из привычного образа жизни; народ, строптивый по природе и все же скорее приспосабливающийся к произволу властей или даже к насилию со стороны государя, чем к сообразному с законами и свободному правительству правящих граждан? Доводилось ли вам иметь дело с народом, который сегодня выступает в качестве ярого противника всякого повиновения, а на завтра выказывающий послушание, какого нельзя ожидать даже от наций, самою природою предназначенных для рабства? Существует ли еще народ, покорный как дитя, покуда ничто не выказывает ему сопротивления, и совершенно неуправляемый при виде хоть какого-либо сопротивления; народ, вечно обманывающий своих господ, которые либо слишком боятся его, либо не боятся вовсе; народ, никогда не свободный настолько, чтобы не было возможности его поработить, но и не настолько порабощенный, чтобы утратить возможность сбросить с себя иго; народ, способный ко всему, но со всею силою проявляющий себя только в войнах? Существует ли больший поклонник случая, силы, успеха, блеска и шума, но не подлинной славы, более склонный к героизму, чем к добродетели, к игре гения, чем к здравому смыслу, способный скорее к грандиозным планам, чем к осуществлению начатых великих предприятий? Это - самая блестящая, но и самая опасная из европейских наций, более других созданная для того, чтобы быть поочередно предметом восхищения, ненависти, жалости, ужаса, но ни в коем случае не равнодушия.

Только такой народ мог свершить столь внезапную, радикальную и стремительную Революцию, но в то же время и Революцию, исполненную отступлений, противоположностей и противоречий. Французы никогда не свершили бы ее, не будь на то причин, о которых я говорил. Однако необходимо признать, что всех этих причин в совокупности было недостаточно для объяснения подобной Революции, случись она в какой-либо иной стране.

Итак, мы достигли порога достопамятной Революции. На сей раз я не переступлю через него. Может быть, это удастся сделать в ближайшем будущем. И тогда я буду рассматривать ее не с точки зрения причин, но подвергну анализу самою Революцию и, быть может, осмелюсь вынести суждение об обществе, породившем ее.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

1. (к стр.154) Революция наступила не вследствие этого процветания. Дух, призванный породить Революцию, - деятельный, беспокойный, сметливый, новаторский и честолюбивый дух, демократический дух нового общества - уже начал будоражить все вокруг. И еще до того, как он опрокинул все общество в считанные мгновенья, он достаточно уже расшевелил и взволновал все умы.

2. Борьба различных административных властей в 1787 г. (к стр.155)

Пример борьбы такого рода: временная комиссия провинциального собрания Иль-де-Франс требует подчинить своему управлению дом призрения для нищих. Интендант же желает оставить его па своем попечительстве, так как, по его словам, "дом этот содержится не на средства провинции". В продолжении спора временная комиссия обращается к комиссиям других провинций, дабы выяснить их мнение касательно данного предмета. Среди прочих документов мы находим ответ временной комиссии Шампани, которая сообщает комиссии Иль-де-Франса, что ей приходится сталкиваться с теми же трудностями и что она оказывает сопротивление притязаниям интенданта.

3. (к стр.158) В протоколах первого провинциального собрания Иль-де-Франса я нашел следующее мнение, высказанное докладчиком одной из комиссий: "До настоящего момента обязанности синдика в большей степени тягостные, нежели почетные, должны были оттолкнуть от этой должности людей не только зажиточных, но и просвещенных в соответствии с означенным званием".

КНИГА ТРЕТЬЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ

О ПРОВИНЦИЯХ С СОСЛОВНЫМИ СОБРАНИЯМИ, В ЧАСТНОСТИ О ЛАНГЕДОКЕ

В мои намерения сейчас не входит рассмотрение каждой из провинций с сословными собраниями, еще существовавших в эпоху Революции.

Я хотел бы только указать их число, отметить те из них, где была еще оживленной местная жизнь, разъяснить их отношение с королевской администрацией; указать, в чем они отклонялись и в чем подчинялись правилам, изложенным мною выше; наконец, на примере одной из таких провинций посмотреть, во что они могли с легкостью превратиться.

Штаты существовали в большинстве французских провинций, иными словами, каждая из них управлялась - при сохранении общего королевского правления людьми трех сословий, как говорили в ту пору, подразумевая под этим собрание, составленное из представителей духовенства, дворянства и буржуазии. Подобное устройство провинций, как и прочие средневековые политические институты, имело схожие черты почти во всех цивилизованных странах Европы, во всяком случае в тех из них, куда проникли германские нравы и понятия. Во многих немецких землях штаты существовали вплоть до французской Революции, а если в некоторых провинциях штаты и были разрушены, то это произошло только в XVII-XVIII веках. На протяжении двух столетий государи вели непрерывную войну с провинциальными собраниями то глухую, то открытую. Они не пытались улучшить государственное устройство в соответствии с требованиями времени, но прилагали все усилия, чтобы разрушать или уродовать его, когда к тому представлялся случай и когда не было возможности поступить еще хуже.

В 1789 г. во Франции сословные собрания существовали только в пяти крупных провинциях и в нескольких незначительных округах. Собственно же провинциальные вольности уцелели лишь в Бретани и Лангедоке. Во всех же прочих областях институт провинциальных собраний полностью утратил жизнеспособность и сохранял лишь свою видимость.

Я остановлюсь на Лангедоке и подвергну его особому анализу. ( стр.168)

Из всех провинций, в которых действовали сословные собрания, Лангедок был провинцией наиболее обширной и густо населенной. В его составе насчитывалось свыше 2 тыс. общин или, как тогда говорили, сообществ, объединявших около 2 млн. жителей, Более того, он был не только самой крупной провинцией такого рода, но и провинцией наиболее благоустроенной и благоденствующей. Таким образом, на примере Лангедока можно наглядно показать, чем могла обернуться свобода провинций при Старом порядке и до какой степени она оказалась подчиненной королевской власти даже в тех областях, где была наиболее сильна.

В Лангедоке штаты могли собираться не иначе как по специальному приказу короля и после приглашения, посылаемого им ежегодно лично каждому из членов собрания. Сей факт побудил одного тогдашнего фрондера сказать буквально следующее: "Из трех сословий, составляющих наши собрания, одно - а именно духовенство - участвует в них по назначению короля, поскольку именно король раздает епископские кафедры и бенефиции; да и два других находятся в сходном положении, потому что приказ короля может не допустить любого члена к участию в собрании, не прибегая для этого ни к ссылке, ни к возбуждению процесса: достаточно только не пригласить неугодного".

Сословные собрания должны были не только открываться, но и завершать свою работу в определенные дни, указанные королем. Обычно длительность сессии устанавливалась постановлением Совета в размере 40 дней. Король был представлен в собрании комиссарами, которые пользовались правом входа в любое время по их требованию и были уполномочены излагать там волю правительства. Кроме того, правительство держало собрания под строгой опекой. Без утверждения постановлением совета собрания не могли принять ни одной сколько-нибудь важной резолюции, ни провести какой-либо финансовой меры. Для того, чтобы ввести налог, заключить заем, начать процесс, они нуждались в особом дозволении короля. Все общие постановления вплоть до определения порядка заседаний, прежде чем вступить в силу, должны были получить подтверждение высшей власти. Ежегодному контролю подвергалась и вся сумма поступлений и расходов собраний или, как теперь говорят, их бюджет.

Впрочем, центральная власть в Лангедоке пользовалась теми же правами, что и повсюду. Здесь так же, как и в иных провинциях применялись издаваемые центральной властью законы, беспрестанно выпускавшиеся ее постановления и предпринимаемые меры. Равным образом она исполняла здесь все обычные правительственные функции: имела ту же полицию и тех же агентов, как и всюду, создавала множество мест для чиновников, которые провинция обязана была выкупать по очень дорогой цене. ( стр.169)

Как и иные провинции, Лангедок управлялся интендантом. В каждом округе интендант имел субделегатов, которые сносились со старшинами общин и руководили ими. Без особого постановления королевского совета ничтожная деревушка, затерянная в ущельях Севенн, не имела права на малейшую трату своих средств. Та часть судебной практики, именуемая ныне административными тяжбами, была в Лангедоке не менее обширной, чем во всей Франции. Интендант разрешал в первой инстанции все вопросы относительно путей сообщения, разбирал процессы, касающиеся дорог, и вообще рассматривал все дела, в которых правительство являлось заинтересованным или считало себя таковым. Впрочем, и здесь правительство защищало всех своих чиновников от не -скромных преследований со стороны притесняемых ими граждан.

В чем же заключались особенности Лангедока, отличавшие его от прочих провинций и являвшиеся предметом их зависти? Лангедок обладал тремя преимуществами, достаточными, чтобы сделать его непохожим на всю остальную Францию:

Во-первых, это - составленное из влиятельных людей собрание, которое пользовалось доверием граждан и уважением королевской власти и в котором не имел права принимать участие ни один чиновник центральной власти или, как говорилось в то время, посланник короля. Это собрание каждый год свободно и .серьезно обсуждало особые интересы провинции. Уже в силу своего соседства с таким источником света королевская администрация иначе пользовалась своими привилегиями и даже, сохраняя .здесь все те же интересы и тех же чиновников, вовсе не походила на то, чем была в других провинциях.