Чтение онлайн

Что здесь имеется в виду? Видимо, наступление «третьей волны» цивилизации, втягивание развитых стран капитализма в «постиндустриальное» общество. При этом происходит количественное сокращение рабочего класса (не слишком большое, если учесть создание промышленных анклавов транснациональных корпораций в «третьем мире»). Но кто и когда измерял роль той или иной социальной группы в экономике (или вообще элемента в любой системе) количественными параметрами? Сказать, что сейчас индустриальное производство оттеснено на обочину экономики капитализма, а скоро его совсем не будет — это значит ни во что не ставить реальность ради идеологической схемы.

Да и логика страдает, когда завязываешь в один клубок явления и тенденции разных эпох. Возникновение социалистического учения, исчезновение рабочего класса, призыв к развитию рынка — и все это вместе. Да вся суть концепции «третьей волны» как раз в том, что с сокращением удельного веса индустриального типа производства сокращается и сфера рыночных отношений. Если же статья посвящена пропаганде рынка, то к чему поминать о «третьей волне»? Индустрия при господстве рынка — главный способ производства.

Аналогичный перескок через эпохи совершает И.Клямкин, выступая против присущего рабочему классу (и нашим рабочим 30-х годов) идеалу коллективизма. В противовес этому он утверждает, что «современный идеал — это идеал индивидуального саморазвития». Здесь, наоборот, уходящая в прошлое реальность выдается за современный идеал. Ведь приближение кризиса буржуазного индивидуализма начали ощущать давно. Не он ли был для Достоевского самым опасным порождением «беса национального богатства»? В нем видел Тейяр де Шарден даже одну из важнейших опасностей для эволюции. Именно крайний индивидуализм приводит к мироощущению с таким пониманием свободы, которое допускает ядерный терроризм или идею отравить многомиллионный город, впрыснув в водопровод мощный токсин.

Кризис индивидуализма проявляется и на «бытовом» уровне, много лет ведутся на Западе поиски новых форм коллективизма. Сначала хиппи, теперь многочисленные коммуны, религиозные секты, группы взаимопомощи, кооперативные предприятия и мелкие фирмы «полусемейного» типа — все это возникло как выход за рамки «идеала индивидуального саморазвития», как движение к «саморазвитию в слиянии». В этом же направлении движется и «постиндустриальное» общество с его интенсивными коммуникациями (причем не массовыми, а коллективными).

Насколько само буржуазное общество стремится сейчас преодолеть излишний индивидуализм, говорит тот факт, что из всех богатых стран Запада лишь в США за последние 20 лет выросло число детей, живущих за чертой бедности (с 14 до 21%). Объяснение этому видят в том, что в США затянулась традиционная абсолютизация «индивидуального саморазвития», и социальная помощь предоставляется лишь самодеятельным личностям. Поэтому даже такая мелкая коллективная ячейка, как семья, в социальных программах дискриминирована. Ребенок же не существует вне этого коллектива.

Если же говорить о социалистическом идеале, то он предполагал не подавляющие, а возвышающие личность формы («свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех»). И именно против идеала выступает И.Клямкин (противопоставляя ему идеал же), а не против его извращенного бюрократизмом воплощения.

Наконец, ключевой постулат И.Клямкина заключается в том, что лицо нашего общества долгое время определялось якобы деклассированными массами людей, воспринявших социалистический идеал и с энтузиазмом отказавшихся от настоящего. Эти люди, оказавшиеся вне всякой культуры и нравственности, породили сталинизм и построили в нашей стране «дом, который годится для чего угодно, но только не для жизни». Виновник наконец-то найден.

Тезис о том, что рабочий класс СССР «отказался от настоящего» и жил в духовной пустыне, усиливается тем, что система якобы использовала людей, не развивая их. Можно ли в это поверить? Даже если мы посчитаем ложью всю нашу литературу и кино (в том числе тех авторов, кого никак нельзя заподозрить в лакировке), отвергнем впечатления зарубежных наблюдателей, то у нас останутся живые воспоминания наших родителей, да и нас самих, кому за пятьдесят.

Думаю, что многократно описываемый И.Клямкиным отказ от благополучия, вызванный якобы уродливой идеологией и самообманом — не более чем метафора. Люди стремились к нормальному быту и радовались всякому улучшению жизни. Странно, что они не рвали кусок друг у друга и не давили на государство забастовками? Кому-то странно, а кому-то нет. Сочли разумным потерпеть и построить сначала дом. Такой сделали выбор, поверив, что никто на их лишениях не жиреет.

Состоит ли «обладание настоящим» только лишь в потреблении материальных благ? Вряд ли кто-нибудь станет это утверждать. Поэтому И.Клямкин и добавляет, что советские люди жили в духовной пустыне, что всё, что с ними происходило, было «лишено самостоятельного нравственного значения». Что на это сказать? Что более сотни миллионов людей впервые приобщились к книге и их духовный мир приобрел тем самым новое измерение? Что сам процесс обучения, овладения новыми навыками, новым, свойственным индустриальной цивилизации мироощущением не мог не означать духовного развития и не побуждать к философским исканиям, пусть и на обыденном уровне? Что разрушение патриархального уклада дало десяткам миллионов людей недоступный ранее духовный опыт свободной любви? Все это для И.Клямкина — жалкие слова. Старшее поколение, которое считает, что «жили тяжело, но хорошо» — опасно больные, которых надо немедленно переубедить, чтобы они хотя бы умереть смогли, покаявшись.

Красной нитью проходит через статью мысль, что массовые репрессии органично вошли в общественное сознание, являясь неотъемлемой оборотной стороной самоотверженности. Если жизнь в СССР не имеет нравственного смысла (а это якобы очевидно), «то в настоящем становятся оправданными не только бытовые неудобства, но и предательства родных и друзей, и преступления, и всеобщий страх, и подозрительность (тоже всеобщая), считающая себя бдительностью, и ложь…». Если следовать логике И.Клямкина, то мы приходим к выводу о единении народа и машины террора. Говоря, что в глазах масс были оправданными преступления, мы тем самым утверждаем, что массы якобы знали, что Н.И.Вавилов не виновен, но цинично соглашались с его убийством, поскольку были лишены нравственности.8 Можно ли принять это утверждение? Думаю, что никак нельзя.

Если бы массы были склонны оправдать преступления, не было бы нужды репрессивному аппарату столько сил тратить на выколачивание признаний, устройство открытых процессов даже с международными наблюдателями, тщательное предотвращение огласки. Недаром герой Ю.Домбровского подчеркнул принципиальную разницу двух репрессивных режимов: сталинизм держался на инерции доверия к революционерам, фашизм же с самого начала откровенно изложил нацистскую программу и ни в чем не обманул свою паству. ГУЛАГ вынужден был располагать свои лагеря в глухой тайге, а до Заксенхаузена электричка из Берлина идет полчаса.

Вернемся к роману Ю.Домбровского и выстроим всех его персонажей. Кто из них оправдывал преступления? Почти никто. У одних следователей в душе застыл ужас (значит, об оправдании ими репрессий речи не было), другие следователи вообще не понимали, что такое преступление (значит, не стояло и вопроса об оправдании). Из людей же, непричастных к этому кругу, ни у одного нет и намека на оправдание происходящего. Но есть сформулированное стариком-плотником общее отношение как к народному бедствию, как к действию неодолимой силы, которая заставляет и лгать, и предавать. Сейчас у нас много гордых духом людей, которые легко обвинят этого старика в безнравственности. Но это — совершенно иная безнравственность, чем та, о которой говорит И.Клямкин.