Чтение онлайн

Вообще, если рассматривать капиталистическое производство в целом, включая индейцев Боливии, с молотком в руках добывающих оловянную руду для США, то ставшее у нас священным утверждение о высочайшей эффективности капитализма окажется очередным мифом. А ведь на нем базируется, в сущности, вся концепция перестройки нашей экономики. Этот миф очень хорошо иллюстрируется привычным изложением ситуации на наших железных дорогах. Железнодорожников критикуют практически все. И в уме держат: то ли дело в США! Да, там путевое хозяйство — загляденье, локомотивы и вагоны на высоте. Средняя зарплата железнодорожников 40 тыс. долл. в год, а пенсия выше зарплаты. У нас же — сами знаете. И все же через наши полуразрушенные пути, в «больных» вагонах трудно живущие советские железнодорожники провозят через километр в шесть раз больше грузов, чем в США. И если уж настаивать на тезисе о присущей нашему хозяйству низкой эффективности, надо объяснять, что под этим понимается.

Рискуя заработать несмываемое клеймо «антиперестройщиков», предельно заострим проблему. Мы согласны в том, что сталинизм и связанные с ним деформации производственных отношений, нравственности, травмы общества и личностей нанесли удар по нашим возможностям прогресса на основе социалистических принципов. Но дальше установки расходятся. Я утверждаю, что даже в этих условиях наш израненный, деформированный, слаборазвитый социализм продемонстрировал более высокую экономическую эффективность и социальную направленность, чем развитой капитализм в его нынешнем зените потребительского благоденствия. Ибо эффективность — это результат, поделенный на имеющиеся ресурсы. И делить этот результат надо на все души населения, интегрированные в одну экономическую систему.

Кажется, вопросы должны отпасть уже просто потому, что если мы распределим потребительские блага, выставленные в витринах западных магазинов, на всех людей, которые их производили (включая индейцев Боливии), то возникнет дефицит, который нам и не снился. А говорить о социальной направленности, зная положение трудящихся в «сырьевом цехе» капитализма (да и многих людей в метрополии), вообще не приходится. Или для этого надо положить в основу мировоззрения трактат Ницше «Антихристианин» — что нам, впрочем, и предлагается.

Но предположим даже, что мы стали думать, как Ницше, и хотели бы иметь эффективность «для себя», выделив в стране зоны благоденствия и защитив их военной силой (иметь внутрисоюзный «третий мир»). Все равно этот подход не обеспечил бы нам ни прогресса, ни выживания, а это — первая забота любой системы. Ибо ресурсов страны для того типа хозяйства, которое ведут капиталистические страны, недостаточно. В нашей «левой» публицистике стало уже общим местом ставить нам США в пример, как надо вести сельское хозяйство. И ведь это говорят люди информированные, вот что страшно. Можно ли, чувствуя ответственность за Землю перед потомками, давать такие рекомендации?

Весь смысл сельского хозяйства в том, что благодаря труду человека энергия Солнца через фотосинтез превращается в «энергию пищи». США, получив доступ к невозобновляемым источникам энергии многих стран, затрачивают на производство одной пищевой калории более 10 калорий ископаемого топлива! Только механической энергии на гектар пашни они расходуют в 10 раз больше, чем в странах Азии и Африки, имея урожайность выше в три раза (см. А.А.Жученко, А.Д.Урсул. Стратегия адаптивной интенсификации сельскохозяйственного производства. Кишинев, 1983 г.). А сколько энергии вносится еще в виде удобрений и пестицидов!

Сейчас, когда энергия становится «абсолютным ресурсом», относительно которого и надо рассчитывать эффективность, сельское хозяйство США представляется исключительно неэффективным — хотя эффект впечатляет. Разумеется, сами американцы это прекрасно понимают и ведут широкие исследования по повышению биологического потенциала растений, по созданию качественно новых наукоемких ресурсосберегающих технологий. Но нам-то ставят в пример именно нынешнюю технологию, в принципе для нас недоступную.

Еще более важный ресурс — люди как работники. История наша такова, что большая часть населения не проварилась в котле капитализма. На протяжении всего двух поколений она переживает труднейший процесс перехода из крестьянской, деревенской цивилизации в индустриальную, городскую. Тяжелый стресс вызывает ломка всего социально-культурного уклада. Но еще труднее дается изменение невидимых основ жизни — мироощущения, включая восприятие пространства и времени. Сейчас для ряда публицистов и обществоведов стало признаком хорошего тона с крайней неприязнью разбирать по косточкам наш рабочий класс — «новобранцев заводов и строек», якобы «потерявших одну культуру и не создавших никакой другой». Расхлябанность и безответственность в работе, пьянство и антисоциальное поведение — все это мы наблюдаем. Но надо вспомнить, как тяжело переносили урбанизацию первые поколения английских пролетариев.

Экспроприация английских крестьян и превращение их в пролетариат продолжались более 300 лет — последние огораживания отмечены в 1833 г. И все же адаптация шла очень болезненно. Так что если учесть невыносимо сжатые сроки, за которые советским людям пришлось вытерпеть смену образа жизни, то можно лишь поразиться пластичности их психики и силе нравственных устоев. Но можно ли сказать, что мы уже освоили свойственные индустриальной культуре нормы, ценности, тип мышления и стереотипы поведения? Ни в коем случае. С точки зрения бездушной фабрики наш рабочий и инженер — совершенно иной ресурс, чем рабочий и инженер США и ФРГ. И никакая аренда предприятий это различие не устранит. Есть пределы сжатия во времени процессов социокультурной эволюции человека. Вероятно, мы могли бы ускорить нашу эволюцию, но сомневаюсь, что намного.

Наконец, третий важнейший ресурс — знание. Доступные нам и освоенные нами запасы научно-технического знания (технологий, «умения делать вещи») несравнимо меньше совокупных запасов капиталистического мира. Бюрократическая система подрубала корни нашей науки, научная политика полна ошибок. Но факт остается фактом: советские ученые, даже совершив трудовой подвиг, смогли обеспечить достаточным знанием лишь ключевые системы ключевых отраслей. Экономические потери от нехватки знания колоссальны, но ведь эта нехватка — реальный фактор. Вероятно, что при более благоприятной истории нашего развития, мы могли бы уменьшить этот фактор в несколько раз. А речь идет о большем разрыве! И включиться в кровеносную систему своей прикладной науки Запад нам никогда не предлагал и вряд ли предложит.

Думаю, что при наличии трех указанных ресурсных ограничений наша страна, пригласи она варягов — капиталистов с их порядками, — добилась бы гораздо меньшего. Эти ограничения были наложены на нас не революцией. А если даже и ею — говорить об этом поздно. Надо исходить из нынешней реальности.

Эта реальность, если не зажмуриваться, показывает трудное будущее. Брать для нас за образец стандарты потребления Запада бессмысленно и безнравственно. Их можно достичь лишь для небольшой части нашего населения за счет резкого социального расслоения, поддержать которое можно будет лишь с помощью жестокого репрессивного режима. Мы можем обеспечить в нашей стране удовлетворение фундаментальных потребностей, человека и постепенный рост благосостояния, дав в то же время ощущение надежности и солидарности, но не создавая анклавов общества потребления. Ту небольшую часть населения, для которой такая перспектива покажется невыносимо горькой, лучше отпустить с богом. Есть люди, готовые, по своему складу характера, попытать счастья в джунглях — там можно стать добычей, но можно и наесться доотвала. Но нельзя впускать джунгли к нам в дом, он не готов к этому, он строился без расчета на совместное проживание с хищниками.

Все явные и неявные дискуссии последних лет говорят о том, что именно перед таким выбором и стоит наше общество. И делать выбор надо сознательно, не давая себя очаровать звукам прогрессивных дудочек. Сейчас речь идет не о защите социалистических идеалов (тем более догм). Сейчас это — роскошь. Мы должны говорить на языке здравого смысла. Внедряемая в общественное сознание нашими новыми идеологами мысль о том, что наш народ-недоумок все семьдесят лет занимался бесполезным делом — ложь. И, похоже, сознательная.