Чтение онлайн

Можно избрать и другой путь — через создание на первых порах дикого и коррумпированного советского капитализма, с легализацией владеющей капиталами мафии. Поток публикаций и выступлений, утверждающих необходимость и благотворность безработицы и заранее создающих образ ее потенциальных жертв как новую вариацию деклассированных рабочих, готовит общественное мнение к тому, чтобы избрать именно этот путь.

Но даже если этот путь считают неизбежным — не может не удивлять та радость, с которой многие публицисты пишут о якобы неизбежном при господстве рынка социальном расслоении нашего общества, априорная неприязнь к той части населения, которая опять не сумеет приспособиться к «экономическим методам хозяйствования». И.Клямкин уверен, что сталинизм порожден массами новобранцев рабочего класса, «устремившимися в индустриализирующийся город из нэповской деревни, к которой они не могли приспособиться, где были обречены на жалкое и зависимое существование». Но если так, то, призывая сейчас наше общество повторить тот же опыт с быстрым расслоением, «говорящие правду» обязаны указать, куда смогут устремиться массы новых обездоленных. Этого не говорится, как не говорится о необходимости заблаговременно создавать механизмы, хотя бы смягчающие страдания «неудачливых» — те механизмы, с помощью которых сегодня «семья цивилизованных народов» обходится без кровавых социальных бурь (или с бурями, которые можно подавить с небольшим расходом боеприпасов).

В этой нечуткости есть бесшабашность, которая не раз оборачивалась трагической ошибкой «удачливой» части России. Не дай бог повторить такую ошибку.

Март 1989 г.

Есть какая-то ирония судьбы в том, что нынешний период нарастающего дефицита жизненно важной информации своим девизом имеет гласность.

Есть ли измерение для этого понятия? Думаем, что да. Гласность измеряется не количеством информации о катастрофах или преступлениях и проступках давно почивших правителей (это — ее элементарный уровень). Главное — степень информированности людей о ключевых, определяющих их позицию и поведение событиях современности, а также о тех готовящихся изменениях в обществе, которые повлияют на жизнь людей. Эта величина может уменьшиться даже если количество информации возрастает — в том случае, если еще быстрее возрастает число событий и назревающих перемен. Именно это и происходит сейчас. В период застоя общественные процессы были заморожены, мы сползали к кризису медленно и плавно. Огрубляя, можно сказать, что и сообщать-то людям было не о чем. Сейчас процессы приобрели бурный, взрывной характер. Количество сообщаемой информации, конечно, резко возросло — но этот рост был несопоставим с интенсивностью важных событий. В результате степень удовлетворения потребности в информации резко снизилась по сравнению с временами застоя.

В разных частях страны происходят политические забастовки. Перебрасываются войска, дело порой доходит до эрозии власти, когда «порядок в городе охраняют дружины официально не зарегистрированных организаций». Но из путанных, противоречивых, бестактных уже из-за своей краткости сообщений трех-четырех «пожарных» корреспондентов понять ничего не возможно. О перипетиях конфликта сингалезцев с «тиграми освобождения Тамил Илама» мы знаем несравненно больше. И это — общая норма, а не исключение. Объем, качество и ответственность информации, даваемой о важнейших событиях, никак не соответствуют их значению. И причина этого — отнюдь не в нехватке газетных полос или телевизионного времени.

Не лучше обстоит дело и в обыденной бытовой сфере (хотя и здесь, впрочем, ситуация приобрела политическую окраску). На фоне успокаивающих заверений о том, что повышения цен не произойдет без всенародного обсуждения, это повышение происходит постоянно. И возникает вопрос: а контролирует ли правительство экономическую ситуацию? Или административная система негласно демонтирована задолго до создания альтернативных регулирующих механизмов? И почему общество не предупредили о такой акции?

Все население крайне взволновано ситуацией с мылом. Взволновано даже не его нехваткой (хотя и это важно), а тем, что за целый год правительство не дало этому вразумительного объяснения. По сути, нет информации и о самом положении. То говорится, что производство не сокращалось. Назавтра читаем, что для производства мыла нет кальцинированной соды. Еще через месяц Политбюро ЦК КПСС выносит партийные взыскания за «халатное отношение» и поручает открыть новые мощности. Налицо неспособность не только контролировать положения с производством и распределением простейшего продукта, но и сообщить населению достоверную информацию.

И все-таки все это несравнимо с тем, как преподносятся обществу готовящиеся кардинальные изменения самих его оснований, всего нашего будущего бытия. Та легкость, с которой то с одной, то с другой трибуны мельком говорится о таких сдвигах, которые чреваты разрушительными социальными взрывами, не может не пугать. И отсутствие гласности только усугубляет нарастающее ощущение, что причина нашей драматической ситуации не в том, что перестройка идет слишком медленно, а в том, что она идет во многом не туда, но направление нам не сообщается. Похоже, такая постановка вопроса вообще считается недопустимой. Перестройка представляется одновариантным процессом («иного не дано!»). И разница между консерваторами и теми, кто критикует «из левацкого угла», якобы лишь в том, что первые требуют притормозить, а вторые — двигаться слишком быстро. А направление, мол, у них одно и то же. Вряд ли в это можно поверить.

Вот некоторые изменения, о которых говорится вскользь, но которые по сути дела означают переход к совершенно новой модели общества.

В краткой, мало кем замеченной заметке в «Литературной газете» (В.Соколов. «Горячий август». «Литературная газета», 7.09.1989 г.) говорится, что в сентябре депутатам будут представлены проекты, содержащие «непривычные нам дотоле понятия — рынок труда, банкротство убыточных предприятий…». Что же означают эти понятия, о которых говорится как о сущих безделицах?

Говорят — рынок труда. Можно догадаться, что имеют в виду нечто, имеющееся в развитых капиталистических странах — ведь их нам предлагает за образец «настоящего социализма», никто не прельщает нас благами Заира. Но применять слово рынок к ситуации развитых стран надо очень осторожно. Без разъяснения оно просто искажает реальность. Там, где есть сильные профсоюзы, действует коллективный договор с жестким «внерыночным» контролем. В других случаях, когда удается не допустить возникновения действенного профсоюза, фирма устанавливает патерналистские отношения с рабочими, а это тоже далеко не просто рынок. В том виде, как мы его привыкли понимать, он остался, наверное, именно в теневой экономике капиталистических стран (тайный найм без социальных гарантий) — но она преследуется и государством, и профсоюзами.

Нормальный рынок труда существует именно в слаборазвитых странах, где в условиях огромной безработицы действуют «законы джунглей» периода первоначального накопления капитала. Учитывая реальное состояние нашей экономики, уровень коррупции и темперамент истосковавшихся по «живому прибыльному делу» будущих предпринимателей, можно с большой долей вероятности предположить, что у нас рынок труда будет, скорее, воспроизводить модель слаборазвитых стран.

Переход к «непривычным нам дотоле понятиям» — шаг принципиальный. Используемые категории и понятия — не шелуха идеологии, они тесно связаны с неявно стоящим за ними содержанием. Если мы в отношении социализма начинаем говорить рынок труда, то это означает отказ от принципа «от каждого — по способностям, каждому — по труду». Здесь не должно быть иллюзий. Известный принцип социализма у нас, конечно, не выполнялся, но он служил ориентиром. Если мы сейчас, по зрелому размышлению, придем к выводу, что этот принцип неверен вообще, или невозможен для нас на время перестройки — тогда, разумеется, от него надо отказаться. Но такие вещи не делаются тайком, без какого бы-то ни было обсуждения. А совмещать несовместимое в своей идеологии партия не может.

Ведь что означает, в конечном счете, на уровне абстракции, понятие «рынок труда»? Оно означает, что общество не обязуется создать каждому гражданину рабочее место, он теряет право на труд — он выносит свою рабочую силу на рынок, а там как повезет. Желающий продать на рынке свой товар, естественно, не имеет права рассчитывать на то, что товар будет с гарантией куплен. Рынок — стихийный регулятор. Принцип оплаты по труду отпадает уже сам собой — он к рынку вообще не имеет отношения. Цена на рабочую силу определяется прежде всего спросом и предложением, и быстрый рост безработицы в стране сразу эту цену собьет. В этой ситуации увещевания «не бастовать» будут даже безнравственными, законы рынка труда — жестокие законы.

Банкротство убыточных предприятий — нормальное явление в рыночной экономике, где цена является достаточно объективным показателем. Есть ли у нас эти условия? Ни в коем случае. По бюрократически установленным ценам невозможно судить о действительной рентабельности того или иного производства. Как же можно закрывать убыточные предприятия, если цену на их продукцию и их рентабельность установил не рынок, а неведомые чиновники волевым путем? Да и быстро ли отрегулирует наши цены ожидаемый рынок в условиях, когда многие предприятия монополизируют производство важнейших продуктов, а открытого выхода на внешний рынок для преодоления этой монополии не будет еще долго?

Да и можем ли мы вообще закрыть действительно убыточные предприятия? Не производят ли они слишком большую долю необходимых продуктов, внезапное прекращение производства которых окажет на экономику фатальное воздействие? Быть может, экономисты считают, что мы должны смело снять все искусственные регуляторы и «переболеть» все эти противоречия. Но можно ли это предлагать, не дав хотя бы прогноза тяжести этой болезни, ее продолжительности и вероятности летального исхода? И почему никто не скажет прямо, опираясь хотя бы на свою репутацию: мы просчитали все варианты, консервативное щадящее лечение невозможно — остается смертельно опасная операция над обществом?