Чтение онлайн

Знание этого факта не сделает вас ни умнее, ни нравственнее. Что касается истории и культуры, приходится признать несколько более универсальную и радикальную вещь: предыдущая история человечества завершилась коммунизмом и фашизмом, то есть буквальной реализацией двух великих утопий: христианской и оккультной. Выяснилось, что христианская может осуществиться лишь в отдельно взятой душе, а оккультная с неизбежностью ведет к безумию. Боюсь, что и демократическая утопия на наших глазах упирается в тупик, хоть и не столь очевидный. Человечество нащупывает новые выходы из этих закоулков. Мировая культура предыдущего тысячелетия, которая как раз и привела в эти тупики, перестает быть значимой для детей.

Можно и дальше пилить опилки, отвечать на последние русские вопросы (в самой постановке которых давно обнаружились роковые ошибки), можно без конца перечитывать классику или тосковать по усадьбам или опричнине, но все это — лишь разные формы бегства от будущего. Дети давно поняли, что старый мир кончился. Пора бы осознать это и нам. Поймите, это не новое варварство. Это первые ростки новой культуры, прорастающей на кровавых пустошах нашего прошлого. И если ваши дети лучше знают биографию доктора Хауса, нежели мы с вами — хронологию Второй мировой, большой вопрос, кто из нас лучше подготовлен для жизни в этом новом мире.

Перельман манифестирует собою тот же тип гения, что и Эйнштейн.

Григорий Перельман дорог россиянам не тем, что решил одну из сложнейших задач топологии: подавляющее большинство, включая автора этих строк, с трудом отличит топологию от топографии, а математика Андре Пуанкаре, чью гипотезу доказал Перельман, — от давнего французского президента Раймона, его двоюродного брата. Нам дела нет до односвязанных поверхностей. Думаю, во всем мире в них разбирается еще меньше народу, чем в общей теории относительности, — но Перельман манифестирует собою тот же тип гения, что и Эйнштейн. А без этого типа в мире неинтересно.

Перельман в глазах россиянина велик не столько тем, что доказал невозможность превращения шара в бублик — для всякого нормального человека антагонизм шара и бублика очевиден и не нуждается в доказательствах, — а тем, что после победы над труднейшей математической задачей не взял эту ихнюю медаль Филдса, а теперь еще, глядишь, не возьмет миллионную премию тысячелетия от Института Клэя. Наша вековая мечта состоит не только в том, чтобы всех их победить, но еще и в том, чтобы ничего от них не взять, то есть продемонстрировать не столько уникальную остроту ума, но еще и недосягаемую высоту духа. Русский гений мало что значит в Отечестве без признания за рубежом — это у нас как бы окончательная верификация, главное доказательство заслуг; но национальным героем его делает презрение к этому признанию.

Перельман презрел мировое математическое сообщество, в котором царит коррупция и подлог; лучшие университеты мира были бы счастливы предложить ему кафедру, но он живет с мамой в Купчине и пинками гоняет корреспондентов; он продолжает работать над сложнейшими математическими проблемами, но ничего не публикует, типа как наш отечественный Сэлинджер. На фоне тотальной расслабухи, явной интеллектуальной деградации и всеобщей продажности, когда отдаются не за миллион, а за иллюзию востребованности, причем не за границей, а дома, Перельман являет собою пример того праведника, без которого не стоит Гоморра. Удивительнее всего, что в этой ситуации классический еврейский вундеркинд выступает как воплощение лучших черт русского характера: не так давно в русские, по сути, приняли Абрамовича, умудрившегося за час пропить с друзьями и молодой женой более 50 тысяч долларов (информация не подтвердилась, но любовь осталась).

Теперь Перельман, отказывающийся от престижнейших западных премий, выступает чуть ли не более русским, чем народный кумир Сергей Есенин, как только не обзывавший Айседору Дункан и оглушавший разбойным свистом американские и европейские залы.

Шутки шутками, а Перельман в самом деле может претендовать сегодня на роль духовного — не скажу лидера, но явного эталона. Если бы он решил проблему и принял награду, им слегка погордились бы, и только; но демонстративное презрение к любым земным благам, ненависть к профессиональному сообществу, столь распространенная в России, и гордое бессребреничество — залог славы, почти поклонения. Каждый в России мечтает не просто победить, а еще и бросить трофей в лицо побежденному. Может быть, это поистине сатанинская гордыня. Но, что поделать — без такой гордыни в России попросту не выжить. Вот почему наша национальная матрица — сделать невозможное и не воспользоваться плодами победы. Все равно ведь украдут.

Мы слишком долго полагали, что Кавказ — отдельный мир и что попытки его русификации не принесут ничего, кроме новых жертв.

Будут ли новые теракты? Скажем прямо — это очень вероятно. Изменится ли политика России на Кавказе? Почти невероятно: ее не изменил толком даже Беслан. Произойдут ли отставки? Да, но незначительные: Дмитрий Медведев уже продемонстрировал свой стиль.

Есть только один способ надежно предотвращать теракты — по крайней мере если принять версию о кавказском следе (другие на сегодняшний день выглядят недостоверными). Кавказ нельзя захватить. Архаические сообщества невозможно покорить даже превосходящей военной силой (в этом, кстати, один из секретов непотопляемости второй России). Возможна только колонизация, культурная экс-пансия, «мягкая сила» — но где сейчас на Кавказе русская культура? Дело ограничивается поездками в Чечню любимых артистов Рамзана Кадырова и торжественными их награждениями, но и большинство артистов, и награждения не имеют с русской культурой ничего общего.

Мы слишком долго полагали, что Кавказ — отдельный мир и что попытки его русификации не принесут ничего, кроме новых жертв. Между тем именно советская его русификация сделала регион относительно стабильным; мне могут возразить, что именно советская власть высылала чеченцев и балкарцев, а я напомню, что политика совет-ской власти высылками не ограничивалась. Университет в Грозном, театры в Махачкале, издательства в Орджоникидзе и Владикавказе — все это заслуга той самой советской власти. Как и тот факт, что «национализм» стал словом с бесспорно негативной окраской. Называться националистом было позорно, а уважать архаические традиции — трогательно, но и смешно.

Кровная месть трактовалась не как культурное наследие и не как национальная традиция, а как рудимент феодализма и уголовное преступление. Подкуп воспринимался не как традиция, а как позор. Архаике противостояла интеллигенция, не поддававшаяся на родоплеменные соблазны. И если бы в семидесятые или даже в восьмидесятые кто-то на Кавказе заговорил о шариате, это вызвало бы смех или ужас, но никак не одобрение. Может, и зрел тогда в каких-то подполь-ях будущий радикальный ислам, может, единицы и увлекались ваххабизмом, но в массе своей жители Кавказа далеко не рвались в средневековье. И откат к нему воспринимался доброй половиной Чечни и Дагестана не как возвращение к корням или восстановление исторической справедливости, а как нормальная деградация под маской национального возрождения.

Если Кавказ не захочет быть русским, он им не будет. Никакое подавление, никакие наместники, никакие топ-менеджеры, перебрасываемые из Красноярска в Краснодар, не снимут главной проблемы: в одной стране не может быть двух систем ценностей. Либо мы живем в светском государстве с единым законом, либо выращиваем на юге России заповедник дикости, раздираемый вдобавок собственными межэтническими противоречиями; заповедник, где до сих пор можно задурить молодую женщину до того, что она наденет пояс самоубийцы и отправится убивать и умирать.