Чтение онлайн

Либо Кавказ будет частью Европы, либо вся Россия будет частью Азии, и не современной, а века эдак пятнадцатого. И никакого третьего пути нет.

На Красной площади промаршируют подразделения стран антигитлеровской коалиции.

Впервые за всю историю первомайских парадов 9 мая этого года по Красной площади промаршируют подразделения стран антигитлеровской коалиции — Англии, Франции и США — плюс рота почетного караула Польши. А Грузии там не будет, поскольку Грузия вышла из СНГ. И тот факт, что флаг над рейхстагом водружали русский Михаил Егоров и грузин Мелитон Кантария, ничего не решает. Впрочем, не удержал же он нынешнюю грузинскую власть от уничтожения мемориала Победы.

Победа — давно уже не только главное событие в советской истории ХХ века. Это еще и важный инструмент сегодняшней российской политики. Многое делается от ее имени. Приглашение на парад героев эскадрильи «Нормандия-Неман» (расформирована она, между прочим, только в прошлом году) — вещь естественная: серьезных осложнений у России с Францией не было никогда — ни в советские времена, ни после. Сложней с Америкой, тем паче с Англией: долгое время советская историография принципиально не желала замечать вклада Запада в победу.

Приглашение роты почетного караула из Польши еще более значимо: в последнее время у нас наметилось сближение, «Катынь» Анджея Вайды показали! Подвиги польского сопротивления в России в девяностые старались забыть, представляя польскую роль во Второй мировой скорее страдательной. Между тем в братские годы Варшавского договора капитан Клосс из «Ставки больше, чем жизнь» был советским национальным героем, а «Четыре танкиста и собака» — хитом для нескольких поколений подростков, нашей социалистической «Лесси».

Смущает одно: военная история на глазах становится заложницей современности. Было время, когда считалось, что от Сталина во время войны исходила исключительно паника, а истинным победителем был Жуков; впоследствии — что воевать никто не хотел и победили исключительно благодаря заградотрядам; потом — что заградотрядов вообще не было и воевали на чистом энтузиазме; были времена, когда главными нашими союзниками были югославские партизаны, и времена, когда на почве вражды Сталина с Тито их запретили упоминать вовсе; была эпоха черной неблагодарности за лендлиз и полного невнимания к таким эпизодам войны, как английская кампания против Роммеля в Африке. Считалось, что судьба мира решалась исключительно в Сталинграде, а в Африке или Нормандии не решалось ничего — такая точка зрения понятна, но дискутабельна.

А до того главным сражением войны был эпизод на Малой земле — героический, кто бы спорил, но с главными сражениями несопоставимый. Именем Победы клялись все — это последний аргумент. Кто только не лез к ней в отцы и не набивался в сыновья — смотреть стыдно. И вот я думаю: хорошо, конечно, что Россия сейчас нуждается в дружбе с Западом и признает его заслуги. А завтра она, допустим, будет нуждаться в дружбе с Китаем. Что тогда? Будет подчеркиваться роль Китая в капитуляции Японии? Будет ли у нас когда-нибудь объективная история Великой Отечественной — и, шире беря, Второй мировой, — которую нельзя было бы постоянно использовать для сиюминутных спекуляций? А то для простого признания роли союзников в победе над фашизмом понадобилось ни много ни мало 65 лет! Сегодня Победа помогает нам дружить с прочим миром, до этого многие годы помогала ссориться с ним и противопоставлять себя ему, и где гарантия, что это не повторится?

Огромный процент поляков не ждет от нас ничего хорошего и не сомневается в нашей неисправимости.

Трагедия России и Польши (а я настаиваю на том, что это общая трагедия — так же, как и Катынь) породила два главных вопроса, ответы на которые, боюсь, мы узнаем не скоро. Первый — как скажется она на отношениях Польши с Россией, на едва наметившемся сближении и поиске общего языка? Ясно, что непримиримые станут непримиримее, толерантные — толерантнее, но что случится с инертной массой, составляющей, как ни кинь, большинство?

Закрепится ли в Польше образ врага — а России к этому не привыкать, и прошлое у нас с XIV века отнюдь не безоблачное — или восторжествует славянская общность, которую не отменяют ни католичество, ни латиница? Полагаю, случившееся сблизит Россию с Польшей, хотя вывод этот кому-то покажется рискованным, а кому-то даже и кощунственным. Разумеется, достигать сближений такой ценой — вариант наихудший. То, что Россия в глазах поляков станет выглядеть местом опасным и чуть ли не мистическим, — бесспорно. Самая искренняя скорбь российских властей и населения, самое безупречное расследование, самые правильные слова комментаторов не зачеркнут десятилетия антипольской риторики в России и антирусских лозунгов в Польше.

Огромный процент поляков — хоть и не думаю, что большинство, — не ждет от нас ничего хорошего и не сомневается в нашей неисправимости; кое-что для такого отношения мы, признаться, сделали. Освобождение Польши от фашизма не отменит ее раздела по шестому протоколу Молотова — Риббентропа. Есть только два соображения — скорее иррациональных, чем логических, — которые позволяют надеяться именно на сближение, а не на новый разрыв. Во-первых, совместно пережитое горе сплачивает по определению. Это необъяснимое свойство человеческой натуры: общее преступление разводит, ссорит, а общая беда спаивает.

Никого нельзя повязать кровью, а слезами — можно. А во-вторых — в посадке президентского самолета вопреки советам диспетчеров и очевидному риску явно прочитывается воля главного пассажира, он же Верховный главнокомандующий. А почему для него было так принципиально приземлиться именно рядом с Катынью, успеть на митинг и мессу — ясно, кажется, всем. Не будь этот вопрос таким мучительным, не спровоцируй он столько спекуляций и абсурдных запирательств, не вызови такого озлобления с обеих сторон — ничего бы не было; конфронтация сегодня — роскошь. И потому Россия и Польша долго теперь не будут враждовать, сколько бы ни ярились маргиналы с обеих сторон.

Второй вопрос для России болезненней: раньше тут крепка была традиция — не столько религиозная, сколько бытовая, этническая — не плясать на костях, не сводить счеты с мертвыми и не радоваться чужой беде, даже если это беда не самого доброжелательного соседа. Сейчас в интернете — и, увы, не только — раздались пусть не слишком многочисленные, но удручающе громкие голоса отдельных ублюдков, не подберу другого слова, искренне радующихся тому, что на нашей земле погиб один из самых известных европейских русофобов. Объяснять этим людям, в чем они неправы, можно долго — и безуспешно. Куда перспективней вопрос: откуда они взялись и как эволюционируют?

Что с ними сделать? Ответ на удивление прост: появится у страны общее дело (или хоть у каждого свое) — исчезнет озлобление, вспомнятся элементарные правила: Человек хамит, кощунствует и грозит миру кулаком, когда ему нечем больше самоутвердиться. Вот почему стагнация порождает монстров чаще, чем любые катаклизмы.

Все, что будет сказано ниже, не касается людей с действительно серьезными поводами для перелетов.