Стеклянные крылья
Шрифт:
– Сама мама это имя ненавидела. Как думаешь, почему все звали ее Диддер? Кому охота носить имя Гудрун?
Увидев взгляд мужа, Анетта умолкла. Она его обидела. Теперь такое случалось по несколько раз за день. Он старался понимать и уступать. Становилось только хуже.
– Омлет подойдет? У нас в холодильнике мало что осталось.
Она кивнула и стала качать ребенка на коленях, пытаясь его успокоить. Свенн ушел на кухню, а она продолжала прерывисто раскачиваться и поворачиваться, главное – двигаться.
Ребенок быстро успокоился. Анетта выглянула в ухоженный сад – на снежноягодник, буддлею, привлекающую бабочек, и мрачные тени между кустарниками.
«Бабочка». Конверт с адресом жег ей карман.
Трудно сказать, почему Эстер стала готовить равиоли на обед в самый обыкновенный вторник. Она уже много лет не готовила домашнюю пасту и не ждала гостей. Тем не менее она – сперва полежав подольше в ванне, надев любимый свитер цвета лаванды и выгуляв собак – начала день с того, что открыла кулинарные книги, составила список покупок и сделала крюк, чтобы дойти до хорошей сырной лавки за настоящей рикоттой. Она проголодалась. Впервые за очень-очень долгое время ей хотелось есть: хотелось итальянской домашней еды, компании и вина.
Мария Каллас пела, пока Эстер насыпала на столе горкой муку, разбивала яйца, добавляла масло и месила тесто. Время от времени она, проникаясь музыкой, позволяла себе подпевать тонким сопрано – Докса и Эпистема подвывали из своей корзинки. Ей было все равно, она снова хотела петь, смеяться, жить. Эстер налила себе бокал вина и с чистой совестью опустошила. Было время, когда она пила столько, что уже подвергала здоровье опасности, но за последние полгода ей удалось взять тягу к алкоголю под контроль. В основном она пила много, когда ей было хорошо.
Равиоли получились неровные, но вкусные. И когда она погрузила их в приправленный шафраном соус из сливочного масла и щедро добавила соли и пармезана, вкус оказался просто восхитительным – такой бывает только у домашней пасты.
Эстер присыпала горячие равиоли мелко нарубленной петрушкой, захватила бутылку вина и стала спускаться по лестнице – тогда и осознала, что именно так она и собиралась поступить с самого начала. Когда она нажала на кнопку звонка, сердце в груди колотилось как у девочки-подростка, которая успевает умереть сто раз, прежде чем дверь откроется и она узнает, что ей ответят.
Сегодня Ален выглядел еще лучше. Расслабленный и сексуальный – напоминает греющегося на солнышке хамелеона. Щетина, отяжелевшие веки, растрепанные волосы – она его разбудила? Он растерянно на нее смотрел, но затем вышел на лестничную площадку и прикрыл за собой дверь.
– Cherie [11] ! Везет же мне сегодня!
Если бы мужчины знали, что приобретут, если будут говорить женщинам приятные слова.
– Я готовила обед, а потом подумала, что надо поприветствовать нового соседа снизу.
11
Дорогая! (фр.)
Ален долго медлил.
Эстер успела несколько раз пожалеть и опустила тарелку, но тут он наконец заговорил. Голос у него был хриплый.
– В Дании со мной ничего приятнее не случалось. Конечно, это вы готовите еду, конечно, это вы приходите поприветствовать меня. Вы… – он приложил руку к груди, – вы magnifique [12] . Спасибо!
Ален протянул руки к тарелке, из-за чего Эстер вдруг засомневалась, не решил ли он просто забрать еду и съесть без нее у себя в квартире. Снова возникла неловкая пауза: оба держали тарелку, а она не знала, может, надо развернуться и уйти.
12
Потрясающая (фр.).
– Поедим вместе! Вы и вино принесли, браво! Но у меня нельзя… вся квартира заставлена коробками, и… нет, так не годится. Нельзя ли подняться к вам, cherie?
Эстер с улыбкой забрала тарелку.
– Это можно, хорошая идея.
– Я только рубашку надену. Накрывайте на стол, буду у вас через две минуты.
Он снова открыл дверь в квартиру, проскользнул внутрь и заперся, прежде чем она успела заглянуть. Конечно, он не хочет пускать постороннего в неприбранную квартиру. Он же перфекционист.
Она поднялась к себе и поставила пасту в духовку на невысокую температуру, чтобы не остыла. Ее нужно есть сразу после приготовления, но тут уж ничего не поделаешь. Она торопливо вытерла обеденный стол и поставила на него большие белые тарелки с синим узором, посмотрела на свое отражение в зеркале и посетовала на румянец, всегда выдававший ее волнение. А зажечь свечи – это уже слишком?
Она испугалась, когда за спиной что-то шевельнулось. Она забыла запереть дверь?
– Что ты приготовила?
Грегерс!
– Новый сосед снизу пообедать придет. Мы не будем тебе мешать…
Грегерс подошел к духовке и открыл ее.
– Фу, не хочу макароны. А еще что-нибудь есть?
– Больше ничего нет, и я только…
В дверь негромко и вежливо постучали. Про две минуты Ален не шутил.
– Я открою. Увидимся позже, да, Грегерс?
Эстер заторопилась в прихожую с надеждой, что по ней не очень заметно, что у нее скачет пульс. Ален и надел мятую коротковатую рубашку, и пригладил седые волосы, и надушился сногсшибательным одеколоном. В руке у него была палочка, на одном конце которой – скрученный лист фольги. Он протянул ее Эстер как цветок – она поняла, что именно на цветок палочка и должна походить.
– В цветочный магазин я не успел. Такая женщина, как вы, заслуживает цветов каждый день.
Эстер смущенно взяла розу из фольги. Она не могла решить, из-за чего ей больше не по себе: из-за неуклюжего цветка или из-за произнесенных слов.
– Ну, заходите. Вы как раз вовремя, сразу сядем и поедим, пока не остыло. Потом покажу вам квартиру.
Ален улыбнулся в знак согласия и подмигнул.
У Эстер появилось ощущение, как будто она, сама того не желая, начала флиртовать. Нет, она крепкая! Она повела его на кухню и вдруг с ужасом осознала трещины на ровной поверхности жизни: морщины на лице, пыль, собаки, рычащие на постороннего. Как вообще можно думать о романтике, когда ты старый и изможденный?
Грегерс удобно устроился, заняв одно из мест за накрытым обеденным столом. Ален сразу же подошел к нему и вежливо поздоровался – Грегерс обиженно посмотрел на Эстер, как будто присутствие нового соседа снизу каким-то образом нарушало договоренности.
– Он с нами есть будет?
Эстер была готова его придушить.
– Грегерс, друг мой, ты забыл? Я же говорила, что Ален придет на обед.
Повисла тишина – плотная, как холодная овсяная каша. И столь же неприятная. Мутные глаза Грегерса смотрели то на нее, то на него. Затем он опустил взгляд, кивнул пару раз и схватился за край стола, чтобы встать. Эстер не смела смотреть ни на него, ни на Алена. Поэтому о том, что что-то не так, ей сообщил звук. Низкий и хриплый стон, словно сдерживаемый вой умирающего волка.