Стена десятых
Шрифт:
– Наготовился? Снарядился? Куда тебя, старого пса, несет? Или мало на своем веку мыкался?
Илья знал, что надо отругиваться, пока жена не заплачет: от слез ей станет легче, и она притихнет, а на прощанье попросит, чтобы он не ругал ее. Она добрая, хорошая, по... Илья помял картуз и сказал:
– Сорок годов тебе, двух ребят погребла, а все с нюнями. Ну, останусь я, ну, придут белые (Илья знал, чего больше всего боится жена) и спросят: "Кто на механическом для красных оружие чинил?" Что же ты думаешь, не найдется добрая душа? Найдется и скажет: "Самохин Илья". И что ты выгадаешь? Мне вешалку, а себе вечное горе? А в отряде я среди своих буду. Как им, так и мне.
Подумай, поймешь-и легче станет. И не кричи, будто рехнулся я. Кабы рехнулся, а то курице головы не смел отрубить, а теперь выучился стрелять не хуже Семки.
А почему? Ну, простимся, или так итти? Да не плачь.
Я хоть и ворчу, а понимаю. Мне тебя легко понимать.
Не ходи провожать, тоска крепче печь будет тебя...
Илья поцеловал жену в темя и толкнул дверь. Жена кинулась за ним, но он сразу же пересек улицу и свернул за угол.
Мутная тьма перед Советом была - запружена людьми и роилась огоньками, ржаньем, говором и выкриками.
Илья узнал, что один из отрядов пойдет на станцию, а остальные отправятся на соединение с отрядами шахтеров. Отряд механического завода был уже в сборе. Вожак его, головастый Кирдя, кричал:
– Вояки! Сто лет собираться будете! Прощаются все, мало видались!
Илья тронул его за плечо:
– Афонь, я к тебе пристану, достань винтовочку.
Кирдя вскинул на его плечо руку:
– Самоша, голубь! Из карабина жарить умеешь? Так бери мой, на патроны. Я себе расстараюсь, обо мне разговор никакой...
Илья почувствовал себя на месте, вздохнул, но из Совета выбежал Решетов и накинулся на него:
– Ты что это выдумал? С отрядом уходить?! Или забыл? Маленький?
Илья поежился и тоже закричал:
– А что? Да не ори ты! Все уходят, и я...
– Не все! Остаешься-и точка! Кирдя, бери у него карабин и гляди мне: если он очутится у тебя, отвечать будешь! И в другие отряды скажи, чтоб не брали его.
Идем...
Решетов подхватил Илью под-руку, на крыльце притиснул его к стене и засипел в лицо:
– Заказ, заказ для Москвы готов? Нет? Ага, нянечку тебе надо? Перед всем светом стыдно! И ты не шути.
Молодежь уйдет, тебе придется со стариками кашу варить на заводе. И чтоб она была сварена, слышь? Совет просит, Москва просит. Завтра же пополняйся людьми и гони, гони...
В свете факелов Илья увидел мелькающий среди отрядов платок жены, догнал ее и отдал мешок:
– На, не пускают меня. Иди домой, а я Семку повидаю.
III
После полуночи верховые поскакали за речку. За ними двинулись пешие отряды. На плече Семы сидел Витька, держался за дуло его винтовки и в десятый раз повторял:
– Сем, ты з пло каску не забудь, пливези, слыс?
– Да как же я забуду? В чудак!
Товарищи Семы засыпали Витьку вопросами, передавали его шепелявые ответы по рядам и смеялись. Сема прижимал к груди обутую в матерчатую чуню крепкую ножонку и заглатывал холодок волнения. Ему было радостно и знобко от наивных мыслей братишки, от его серьезного хозяйственного тона и от того, что можно не разговаривать с матерью и Женькой.
– Хода, хода, ребята!
– донеслось из передних рядов.
Сема расслышал слова, но сделал вид, будто принял
их за команду, выбежал из ряда, поставил Витьку на
землю и деловито сказал:
– Ну, веди их, папаш, чего канителиться! А ты, мама, не слезись, ведь с отцом остаешься. Ну...
Он поспешно перецеловал всех и с разбегу попал отряду в ногу. Илвн вложил руки Витьки в ладони Алины и Женьки и повернул их к поселку:
– Идите, я сейчас.
Жена сделала несколько шагов, но тут же спохватилась, оттолкнула Витьку и выкрикнула:
– Веди его сам! Мне и так тошно!
"Боится, что тайком в отряде уйду" -подумал Илья и, махнув рукой, зашагал к поселку. Шел он вое быстрее, а когда жена осталась сзади, свернул с дороги и стороною торопливо двинулся назад: ему хотелось догнать отряд и сказать Семе, что он остается в поселке не по своей воле.
Нарастающий из тумана гул шагов отрезвил его. Он рубанул ладонью воздух: "Чего я бегу? Семка и без меня все узнает", - и пошел тише. В отряде смеялись. Илья уловил заливистый голос сына и остановился: "Он уже и не думает обо мне".
Земля гудела под ногами отряда все тише, вот-и не* гула, стелется только шорох, вот-и нет шороха, тихо.
Глядя в туман, Илья видел только что стоявшие на площади отряды, глаза Кирди, улыбку Семы; в ушах его звенели слова Витьки о каске; в памяти всплывали подробности минувшего дня. Он обдумывал слова Решетова, вдруг заметил, что вокруг все меняется, оглянулся и вздохнул: за поселком сквозь туман полыхало пожарище утра, все яснее обозначались заводские трубы.
IV
То, чего боялись, произошло вдруг: из редеющего тумана с трех сторон в поселок ворвались солдаты и казаки. На механическом заводе об этом узнали, когда во дворе уже были пулеметы и с разных сторон грянуло:
– Эй, выходи наружу!
В цехах забегали было и, натыкаясь глазами на винтовки, притихли. Солдаты, стуча тяжелыми ботами, двинулись вдоль верстаков:
– Выходи! Вам говорят? Ну!
Один из солдат через окно увидел крадущихся на задний двор Илью и Володьку Гудимова, прикладом высадил стекло и начал стрелять. Илья и Володька пригнулись и побежали. Им надо было добраться до угла, по бурьяну в канаве добежать до забора-и в степь. Но из-за угла солдаты вывели толпу товарищей. Илья и Володька круто остановились, сделали вид, будто спешили присоединиться к идущим, и двинулись на передний двор.
– Эх, придется дурочку играть, - тяжело выдохнул Володька.
– И понесла меня нелегкая к вам на завод...
Илья взглядом охватил согнанных под пулеметы товарищей, гарцующих казаков, хмурых солдат, уловил косые взгляды стариков и решил: "Ну, значит, крышка".
Из-за солдат выступил усатый офицер и указал ва калитку:
– Ну-с, господа пролетарии, пожалуйте по одному на митинг! Ну, н-н-у-у, не стесняйтесь!
За воротами обысканных рабочих подхватывали люди в плащах, спрашивали об оружии, о главарях Совета и гнали в пвлосу пустоты между вытянувшимися в две шеренги, лицом к лицу, ротами солдат.