Чтение онлайн

– У-у, вша собачья!
– как бы плюнул в него Станислав.

Усатый пыкнул, еще раз поманил за собою тех, кто хотел остаться в живых, и повел Завалишина и Хижняка к капитану:

– Не хотите? Скоро поздно будет!

– Веди их, веди, чортовых псов!
– загудели десятые, переплетаясь руками.

– Не ругайтесь, не надо, - сказал Илья и еще раз крикнул: - Егор! Хижняк! Не дело, срам, братья же!..

– Вот они, люди-то, э-эх!
– с тоской сказал Самойленко.

Илья глянул на него, с трудом удержал слезы и почувствовал, что Станислав мелко дрожит. Станислав не был готов к тому, чтобы принять смерть спокойно, но дрожать не хотел. Слепого страха в нем тоже не было, но дрожи он не мог подавить, - тело его прыгало всеми жилочками. Станислав прятал глаза и как бы высыхал от стыда. Илья крепче прижал к своему боку его руку, будто принял в себя долю его мучений, и, чтоб скрыть это, отвел в сторону глаза.

За полоской насыпи за казаками шла женщина. Ее видно было только по пояс, рядом с нею качалась, будто пришитая к ее руке, голова ребенка. Илье показалось, что это Алина, и от головы ребенка полыхнуло синью Витькиных глаз. Илья опустил веки и услышал:

– Простимся пока что!

Солдаты встрепенулись и подняли приклады:

– Не сметь! Смирно!

– Что? Боитесь? И без вас обойдемся.

Крайний десятый обнял соседа и поцеловал его, тот обнял следующего, тот следующего-объятья шли с плеч на плечи, поцелуи с губ на губы и сковывали ряд дрожью и жаром крови. Вася обнял Илью:

– Ну, прощай, родной, - и трижды поцеловав его.

Из глаз Станислава на Илью упала слеза. Хлудиков неожиданно заплакал и икающе заговорил:

– Конец, братпы-и, конец от сволоты-и...

Кто-то еще заплакал, но кто, Илья не мог разобрать.

Солдаты глядели вбок и не шевелились. Верховые старательно поглаживали лошадей. Упорнее всех на десятых глядел коротконогий, ладно подпоясанный ефрейтор.

Вглядываясь в десятых, он в чем-то как бы убедился, шея его согнулась, губы перекосились и рот его стал обиженным, детским.

Из-под бровей на обветренные лица солдат нависало что-то похожее на муку. Они косились на десятых, будто не слышали их слов, и сгорали от чадного нетерпения:

"Скорей бы уж..."

Солдаты пригнали выданных Хижняком и Завалишиньш, - среди них был и Володька Гудимов. Усатый офицер на ходу закричал:

– Чего руками сцепились! Руки по швам!..

Выданные руками вплелись в ряд десятых, сил стало больше, и хмурый Сергач оборвал усатого:

– Не рви глотки! Лудить некому!

– Разомкнуть!

Ложи винтовок вклинились меж плечей, отбивая от рук руки.

– Не лезьте! Или вам не все равно, как расстреливать?!
– закричали десятые.

Усатый налился яростью, но крик капитана охладил его, и он затянул:

– Стройся-а-а!

По ряду пробежал ветер: сейчас смерть! Вася выпрямился и закричал стоявшим между шеренг товарищам, чтобы они не забывали их, десятых. Илья, Станислав и другие подхватили его крик. Разно зпучали голоса, разные слова дробили их, но все они сплетались с остающимися последними ниточками жизни и, подкошенные командой: "Пли!" - спутались в залпах.

Илье обожгло локоть. С локтя боль огоньком взбежала на шею и в ухо. Понять, почему помутнело в глазах, помешали выстрелы, брань, хрипы и стоны. Крыши завода перекосились в глазах, подскочили и, разламываясь, рухнули на площадь. Илья вскинул руки, но Станислав и Вася сбили его с ног, подмяли под себя и, порываясь встать, вытягивались и тяжелели. Илья тужился вывернуться из-под них, растерял остаток сил и замер. Через щеку с головы полилась и засолонила во рту струйка крови. "Из уха, а почему из уха?
– удивился он.
– Значит в голову меня". Догадку захлестнули слабость и зыбкий туман.

Очнулся он в сумерки под неподвижным и уже твердым Станиславом. На плече его лежала голова Васи, ветерй откидывал с нее волосы и сквозь них холодил щеку. Илья.

раскрыл склеенные губы, и в нижнем углу его рта щекотно заклубились пузырьки крови. Илья ничего не слышал: верхнее ухо было залеплено чем-то холодным, а нижнее будто вросло в землю. Ему хотелось приподнять голову и узнать, не отрублено ли ухо, но страх, что рядом стоит часовой, удержал его. Перед ним высилась стенй сараев в пятнах царапин и ямочек от пуль. Из-за крыш глядело темнеющее небо.

Илья подождал немного и шевельнулся. По сомлелым ногам со ступней ринулись мурашки, а простреленная рука вдруг стала длинной-длинной, казалось, на нее упали все десятые и расплюснули ее. Илья медленно вытянул из-под головы Васи здоровую руку и приподнялся.

Нижнее ухо налилось ноющим зудом и уловило шарканье земли под чьими-то ногами. Шаги приближались четко, по-военному. Илье представилось, как над ним поднимется винтовка и прикладом раскроит череп-крак! Сердце его дернулось, ногу повела судорога, а на голову сбоку упали чьи-то рлова:

– Ого, видал? Только теперь доходит...

– Чорт с ними! Церемонятся, выбирают десятых.

Да поставь всех, пересверли пулеметом-и успокоятся, не захотят больше власти.

Голоса отдалялись, земля шоркала в ухо все тише, смутнее. Илья повернул голову и приподнял веки. Стена высилась уже смутно и безлико. "Пересверли-ка, попробуй", - шевельнул Илья губами, отодвигая голову Васи, и опрокинулся под Станиславом. Колени обдало терпкой резью, из раненой руки к плечу ниточками взметнулась боль.

Илья вдохнул шедший от товарищей запах завода, Крови и потрогал свою голову. Запекшаяся в ухе кровь ожила под пальцем, выступила из раковины и закапала на шею. В сознании почему-то всплыли слова из песни, которую любил распевать Вася:

Когда я был мальчик свободный, Не знал ни горя, ни нужды...

Илья скосил на Васю глаза и приподнялся на здоровую руку. Станислав пополз по его спине и тяжело придавил колени. Илья высвободил из-под него ноги и лег на бок.

На заводе и в поселке было черно. Из-за насыпи вкось брезжил свет и наплывало фырканье лошадей. Свет то и дело вспыхивал и роился искрами, глазами Витьки, Алины, Кирди, Семы, Васи, Станислава...

Илья с мукой отгонял эти глаза: "Не надо, к чему?

Лишусь сознания, живого кинут в яму". Когда глаз не стало, он поднялся на дрожащие ноги и рухнул. Собираясь с силами, поправил голову Станислава, отвел от глаз Васи волосы, поднялся и, шоркая о стену плечом, сдерживая стоны, пошагал через головы, туловища, ноги и руки...

Стена будто зыбилась под ладонью и толкала к земле, но силы крепли, и губы свела улыбка: "Врете, не пришла еще пора лежать Самохину в земле, не-эт". Ему уже рисовалось, как он свернет за сарай, найдет в заборе дыру, через пустырь выберется к речке, напьется, а главноеокунет в воду голову и подержит ее там, пока не стихнет боль, а боль в воде стихнет, обязательно стихнет. Потом он перейдет вброд на ту сторону, в степь, а там...