Чтение онлайн

– Шевелись, скорее! Становитесь по двое в затылок!

Вдоль шеренг ходил седой и с виду совсем не страшный капитан. Одна рука его была в кармане, другая, с полуспущенной перчаткой, болталась. Когда рабочих выстроили, он остановился и затрубил:

– Слушай, все вы-ы1 Пора одуматься! Везде голод, анархия, тиф! Укажите, где у вас оружие, кто верховодит всем, где большевики! Даю честное слово офицера: вам ничего не будет...

Капитан подождал, пока с лица сойдет краска натуги, вслушался в тишину, почуял, должно быть, бессилие своих слов, выдернул из кармана часы на цепочке, отчеканил:

– Даю пять минут на размышление!
– и вновь заходил.

Тумана уже не было. Рабочие глядели между винтовок в сторону поселка. Женщины тянулись через полотно железной дороги к заводу, казаки отгоняли их, взмахивали нагайками, и воздух прокалывали вскрики. Солдаты казались слепыми, глухими, неподвижными, и под блузами вскипала злоба: "Ух, чортовы оловяшки!"

Капитан поймал болтающиеся часы и остановился:

– Ну-у?! Или прикажете просить вас?!

Молчание взъярило его еще больше, и он до визга вытянул голос:

– А-а-а, думаете, я пришел шутить с вами?! Вывести каждого десятого! Эй, вы-ы, та-ам!

На концах шеренг выступили солдаты с нашивками, люди в плащах и пошли по рядам:

– Раз, два, три, четыре... десять... вылетай!

Солдаты выталкивали десятых за шеренгу, там их подхватывали другие и вели к верховым:

– Стань и замри!

Человек в плаще накололся на большие глаза Ильи, примерил взглядом, не десятый ли он, и спросил:

– Господин капитан, разрешите перетасовать? Благодарю. Этого назад!

Солдат выдернул похолодевшего Илью из ряда и повел вперед.

– .. восемь, девять... марш!

За шеренгой Илья отстранился от провожатых, подошел к верховым и примкнул к плечу певуна Васи Крамаренко. Он знал, за что его передвинули в десятые, не спорил, но близость смерти наваливалась на плечи и сжимала сердце. В спину фыркала лошадь. Илья перестал думать о себе, опережал глазами счетчиков - "пять, шесть, семь, восемь, девять", - взглядом как бы подхватывал десятого и, боясь, что тот закричит, бережно вел его к себе.

И каждый раз, когда десятый молча проходил пространство между шеренгой и верховыми, облегченно шевелил губами:

"Так, вот так, так..."

За заводами грянули выстрелы. По рядам рабочих засновали огоньки надежды, выпрямили спины и напружили мускулы: "Неужто наши вернулись?" Но выстрелы поредели, оборвались, и глаза заволокла муть.

Илья бранил себя за то, что не ушел ночью о отрядом.

Сердце лучше Решетова знало, где его, Ильи, место, но он остался и умрет глупо, с пустыми руками. Он передохнул и вкось начал оглядывать десятых.

Иные из них виноваты были только в том, что кляли голод, борьбу, свою долю и не понимали того, что творится в стране. Стоящий рядом многосемейный Самойленко виноват был в том, что выпячивал свою преданность богу, издевался над всем новым и угрожал молодежи не умирать еще лет тридцать. Почему он стоит среди десятых и молчит?

Следующие, Хлудиков и Кузько, - они и здесь вместе, - виноваты были в том, что притворялись старательными рабочими, а на деле изо дня в день украдкой делали на заводе кастрюли, сковороды, ухваты и обменивали их на вонючий самогон. Хлудиков, Кузько, Самойленко и забитый, глуповатый Хижняк больше всех пугали Илью, и он был благодарен капитану за то, что тот сразу не сказал, зачем отсчитывают десятых: ему хотелось, чтоб никто никого не выдал, чтоб смерть все приняли так, как надо.

Из шеренги вытолкнули Станислава. Илья вспомнил встречу с ним на рассвете, у моста: Станислав доказывал, что отряды напрасно покинули поселок. Тут же вспоминалось, как он и Володька явились сегодня от Совета на завод. Илья поискал глазами Володьку и гордо подумал:

"Ладный парень на развод останется..."

– Ну-у, скоро та-а-ам?!
– крикнул капитан и, звякнув шпорами, как бы вщелкнулся в землю.

Счетчики вытолкнули последнего десятого:

– Готово!

– В последний раз обращаюсь к вам1 Будете молчать, хуже будет!..

Наступившая тишина обожгла капитана. Он быстро, как на пружине, повернулся, подошел к десятым и закричал:

– К расстрелу-у-у! Кто не хочет умирать, выходи, говори!

Треск его голоса будто оголил Илью и обвернул холодом. Илья затаил дыхание и ждал. Чудилось, Хлудиков и Кузько сейчас взмолятся и начнут выдавать. Но проползла минута, за нею-другая. Тишина окрепла и стала упрямой, как сжатые челюсти. От нежности к товарищам к горлу Ильи подступили слезы, а в груди заиграли радостную песню широта и теплынь. Он укорил себя за то, что плохо думал о многих десятых. А они вот какие, они молодцы... Даже Самойленко, даже Хлудиков, Кузько, Хижняк. Он через нос выдохнул воздух и плечом ощутил, что Самойленко и Вася делают то же самое...

Капитан в трех шагах гладил борт шинели и глазами приказывал десятым, манил их к себе, обещал жизнь и пугал холодом могилы. Илье казалось, что слабые дрожат под этим взглядом, сбрасывают с себя то, что мешает им выступить вперед. От боязни, что это может случиться, от злобы к капитану, к солдатам и казакам Илье стало зябко, и он кинул:

– Ну, чего тут тянуть!?

– Что? Что ты сказал?
– шагнул к нему капитан.

– Не маленькие, говорю, нечего жути напускать!
– отчеканил Илья и достиг своего: десятые выпрямились, кто-то выкрикнул:

– Правильно, Илья!

Лицо капитана посерело, и рука его взметнулась.

Илья щелкнул под ней зубами и выкрикнул:

– Бей, гадина!

Капитан ногой ударил его ниже колена и побагровел:

– Марш! И жива-а!

Усатый офицер попятился и закричал. От шеренг оторвались цепочки солдат, конные кольцом окружили десятых и погнали их:

– Смирно! Не озирайсь! Молчать!

На середине площади верховые повернули десятых к серому приземистому дому, и солдаты начали выстраивать их вдоль длинной цементированной стены сараев.

– Поворачивайсь!

Илья очутился между бережливым Завалишиным и Васей. С конца ряда донесся звук, похожий на икоту. Вася покосился на него и взял Илью за руку. Илья понял ег$, привлек к себе Завалишина, но тот оттолкнул его и кинулся к солдатам:

– Братцы, я, я, я, я все скажу, аа ради бога, я пе...

Илья вскинул руку:

– Егор! Не гадь хоть смерти нашей! Егор, сльтшь?

– Молчать!

– И я, и я...
– раздалось в ряду, и десятые увидели Хижняка: он шагнул из ряда, стучал зубами и от бессилия выговорить застрявшие в горле слова зеленел.