Чтение онлайн

— Да.

— И что думаешь о них?

— Они… непривычны.

— Какое удивительно точное слово, — незнакомец, кажется, сам с удовольствием рассматривает яркие росписи, — для нас они тоже выглядят странно. Слишком давно было построено это святилище, слишком многое изменилось с тех пор. То, что тут изображено, живет лишь в наших воспоминаниях.

— Когда это было?

— Вскоре после создания Стены. Нынешний храм, — он обвел окружающее пространство рукой, — возведен на руинах другого, гораздо более старого. Художник, расписавший стены, лишь повторил картины, созданные другим несущим пламя еще при жизни богов.

Не может такого быть. Ардере явились, после того как Прародители отправились в странствие. Эти слова повторяют киссаэры, добавляя, что таково наше наказание за ослабевшую веру. Именно мы, люди, виновны в том, что Праматерь и Праотец сбились с пути. Если бы наши сердца были чисты, если бы огонь веры согревал наши души, как в древности, боги явились бы обратно, как заблудившийся в море путник к зажженному маяку.

Делаю вдох, чтобы возразить, но обрываю себя, не начав. Повторяю про себя наставления киссаэра: нет смысла спорить с теми, кто одержим и верит в собственную ложь.

— Как тебя зовут? — меняет тему лхасси, подходя ближе и опускаясь на одну из лавок. — Никогда не видел тебя здесь прежде.

— Пока никак. Но если вы о том имени, что дали мне родители, — он кивает, — то Лиан.

— Лиан, — эхом повторяет он, — это очень интересно. На нашем языке это созвучно словам «факел» и «луна». Есть еще третье значение, почти забытое: «тайно сбежать».

Вместо ответа пожимаю плечами. Мне всё равно, что оно значит на языке ардере.

— О, не обижайся, дитя. Я вовсе не хотел тебя оскорбить.

Он делает приглашающий жест, указывая на скамью.

— Вы не оскорбили, — сажусь, заставляю себя говорить мягче, в конце концов, в его словах действительно не было намека на что-либо недостойное. Этот ардере стар и опытен, он должен понимать, что в каждом из избранных надежда сбежать от собственной участи — тайно или явно — будет тлеть бесконечно.

— Поздравляю к слову, первое испытание позади. И рад знакомству. Меня зовут Айонэй, я сехеди этого храма.

Конечно, я могла бы сама догадаться. Риан упоминал, что жрецам крылатых, в отличие от ордена киссаэров, неведомо истинное равенство. Говорил, что одежда и золото у лхасси всегда подчеркивают их статус.

— Для меня честь познакомиться с вами, сехеди Айоней, — склоняю голову. — Простите мою невежливость.

— Не за что извиняться. Я не впервые сталкиваюсь с подобным, — он смотрит на меня оценивающе, изучающе. — Каждый год вы, люди, приходите к нам переполненные чувства оскорбленного достоинства. И спустя пять лет отказываетесь возвращаться на родину, сочтя эти земли и наше общество более привлекательными для жизни. Это ли не ирония?

— Нет. И вы отлично знаете, какие причины побуждают нас поступать так.

— Я — да. А ты?

В его тоне мне чудится неприкрытая насмешка. Мысленно заставляю себя сосчитать до десяти. Я не позволю втягивать себя в мелкую склоку. Уверена, что всё, что может быть сказано, лхасии уже слышал сотни раз и знает, как ответить, уколов еще больнее.

— Быть может, — он слегка наклоняется ко мне, и моего обоняния касается его запах: резкий, пряный, с ноткой горького дыма, — оказаться в объятиях могучего существа, познать блаженство его любви, подарить ему дитя — это не самая ужасная судьба. Её не сравнить с голодом и холодом, тяжелой работой, до срока забирающей красоту и здоровье, вечными страхами и борьбой за лучшее место под солнцем. К тому же, по вашим, человеческим, меркам, ардере очень красивы. Ты же не станешь спорить с этим, дитя?

Его взгляд бесстыдно скользит по мне, ощупывает каждый изгиб тела под плотной тканью: задерживается на груди, оценивает талию и бедра. Айоней протягивает руку, пальцы очерчивают овал моего лица, шею, плечи, оставаясь на волосинку дальше, чем нужно для прикосновения.

— Добавь сюда воспитание, жизненный опыт, терпение. Для таких, как ты, непорочных, чистых, еще не знающих, как много страсти может возникнуть между мужчиной и женщиной, это почти сказка, — голос лхасси становится бархатным. — Пять лет вашей скоротечной жизни — невысокая цена за дар наслаждения и безбедное будущее, как считаешь?

Меня охватывает брезгливость. Вспоминаю прикосновения Дорнана, тоже совсем не целомудренные. Его интерес и желание я чувствовала всей кожей. Но для него я была чем-то манящим, достойным если не любви, то хотя бы интереса и уважения. Сейчас же я ощущаю себя главным блюдом, стоящим посреди торжественного стола: сперва мной восхитятся, отметив праздничный вид и изящность подачи, затем съедят, как обыденное дополнение к легкой беседе и вину.

Это неприятно. Но я не отстраняюсь.

Просто потому что не хочу показывать свои чувства. Мысленно твержу себе, что жрец не посмеет заявить права ни на меня, ни на кого-либо иного из избранных. Мы неприкосновенны для всех, кому в этом году не выпало чести выбирать себе пару.

— Считаю, что не вам судить об этом. И что сперва следовало бы узнать мнение владыки.

Айоней замирает. Потом убирает руку. Усмехается.

— А ты горда и честолюбива. Но привлекательна. Твое дерзкое сердечко уже не свободно? Что ж, время покажет, есть ли у тебя шанс стать парой сильнейшего. Но мне приятно видеть, что боги не ошиблись, выбирая тебя спутницей одному из моего народа.

— Меня выбрали не боги, а вы.

Кажется, мне удается удивить сехеди. Лишь на миг, однако этого хватает, чтобы из его глаз исчезла насмешка. Вот только то, что приходит ей на смену, настораживает еще больше.

— Лхасси не заменяют выбор Прародителей своими предпочтениями. Лишь доносят до людей и ардере волю покровителей.

— Тогда почему вы сомневались в правильности их решения?

— Пояснишь?

— Я не верю, что боги являются ежегодно только ради того, чтобы указать вам на горстку наиболее подходящих для продолжения рода людей. Если они могут говорить с вами, давать советы и подсказки, то почему не возвращаются к вам, своему народу? Почему не избавят вас от постыдной зависимости от нас, слабых, короткоживущих, одноликих, бескрылых? За что наказывают вас, лишая потомства, отказывая в том, что люди имеют в изобилии? Думаю, всё гораздо проще: вы говорите от имени богов, но решение принимаете сами.

Мне удается задеть сехеди по-настоящему. Пусть это неосмотрительно и слишком по-человечески, но мне не жаль. Не хочу, чтобы он видел во мне лишь покорную человеческую женщину.

Порыв холодного воздуха внезапно врывается в помещение, юркой лисицей пробегает меж колонн. Айоней прищуривается, произносит тихо, словно предупреждая:

— Тебе следует быть аккуратнее в выборе выражений, дитя.

— Я не ребёнок.

Не знаю, чем бы закончилась наша беседа, но вместе с ветром в храм проникает эхо тяжелых шагов. Удивительно, почему мы оба не заметили их прежде?