Чтение онлайн

Ардере — горящие. Они — пламя, а пламя — это свет. Легкий, прозрачный, восхитительный, неуловимый. И едва вставший на крыло юноша с упоением парил в небе, купаясь в лучах ласкового светила. Жизнь была легка и беззаботна… Пока однажды, презрев запреты родителей и законы стаи, он не устремился на юг, за Стену.

Дорнан верил, что стоит людям хоть раз увидеть истину — и мрак сомнений отступит, разобьет оковы ненависти, расставит всё по местам. И кому, как не ему, наследнику и будущему владыке всего рода, следует исправить ошибку прошлого?

Он летел на юг с открытым сердцем, преисполненный веры в то, что изменит этот мир раз и навсегда.

Он ошибся.

Всего несколько минут полета над землями людей изменили всё.

Реальность настигла сразу же, обжигающе больно хлестнув по плечам, развернутому полотнищу прозрачных крыльев, скрутив и изломав корону рогов на голове. Тело, светящееся в утренних лучах подобно льдинке, исковеркало, согнуло, выкрасило в буро-серые тона, налило неподъемной тяжестью.

Не успев понять, что происходит, молодой ардере рухнул вниз, начисто сметя пару домов и чей-то фруктовый сад на окраине безымянной деревни. Боль пронзила его сознание раскаленным копьем, заставила реветь и изрыгать пламя, бить по земле хвостом, внезапно обросшим острыми шипами.

В тот день Дорнан впервые ощутил всю тяжесть людской ненависти. И осознал шаткость своего положения и хрупкую уязвимость собственной природы.

А потому был рад, когда черное забытье поглотило его разум.

За сбежавшим наследником явились тем же вечером. Подняли бесчувственное тело острыми когтями, унесли прочь от людских селений, бросив напоследок местному старосте мешочек золотых монет — плату за причиненные разрушения и доставленные неудобства.

Заплаканное лицо матери и суровый взгляд отца стали самым жутким наказанием за дерзость из всех возможных.

Нельзя ненавидеть.

Многоголосый хор произнес эти слова на первом настоящем испытании: проверке на зрелость. В тот год они стали его приговором, доказав неготовность шагнуть во взрослый мир. Через год — снова.

Дорнан метался по своим покоям загнанным зверем, искал утешения в воззваниях к богам и старым книгам. Уговаривал себя забыть тех, кто сотворил весь этот кошмар с ним, с его народом, но возмущение открывшейся правдой кипело подобно лаве в жерле вулкана. Как простить тех, кто практически уничтожил тебя, сверг с небес, разбил о камни, едва не лишив жизни?

Нельзя ненавидеть.

Отчего людям можно, а ардере запрещено? Так не бывает! В этом ли справедливость? Таково ли слово Праматери, таков ли завет Праотца? Да и потом, можно ли перестать ненавидеть по чьему-то приказу? Дорнан долго пытался осмыслить эту фразу. Быть может, это не наставление, а головоломка, которую следует разгадать? Он настойчиво отыскивая зерно лжи, заложенное всего в двух словах.

Нельзя ненавидеть.

Что-то было не так, юный ардере чувствовал это не разумом, а сердцем. Понимание оказалось подобно озарению: любой запрет — принуждение и нарушение свободы воли, естественного течения жизни. Нельзя запретить ветру дуть, воде — течь, огню — гореть. Тот, кто запрещает ненавидеть, подобен глупцу, заливающему маслом костер.

Но просто взять и вырвать из груди чувства тоже не удастся. Сперва следует понять, чем заменить образовавшуюся пустоту, а для этого научиться наблюдать, слушать, созидать. И только потом, примирившись с собой, идти дальше.

Он даже рассмеялся, удивившись тому, как просто решается эта загадка. И мысленно поблагодарил тех, кто заставил его думать над ответом долгих два года. В этот раз Дорнан с легкостью прошел проверку, а когда пришло его время — принял титул и обязанности повелителя рода.

С этого мгновения день прибытия избранных стал для него ежегодным испытанием на прочность. Владыка знал, что ему придется принять основной удар на себя, а потому следует первому из ардере показать людям истинный лик.

Волна искажения ударила мгновенно и безжалостно, вырвав из груди невольный рык, заставила всё тело содрогнуться, ломаясь, вписываясь в нужную форму. Дорнану не надо было даже оглядываться, чтобы понять: он сейчас самое мерзкое существо в подлунном мире. Утешало только то, что теперь игниалас будет в разы легче, ибо даже ненависть не может существовать вечно. Он тяжело расправил крылья, ловя потоки восходящего воздуха. Мысленно заставил сердце биться ровнее, а легкие — вдыхать глубоко и мерно. И поднялся к небу.

Как бы там ни было, самый сложный шаг сделан.

И это повод радоваться.

— Почему ты пыталась сбежать?

Мика впервые спрашивает меня об этом. Мы сидим на ее кровати, тесно прижавшись друг к другу. Нам не холодно, но отчаянно неуютно. Все вокруг кажется чуждым и странным. Роскошь предоставленных покоев сбивает с толку и подавляет. На ее фоне мы все кажемся маленькими, незначительными, блеклыми. Все происходящее ирреально, чужие слова, указания, советы будто бы скользят по поверхности сознания, не задевая ни разум, ни сердце.

— Разве ответ не очевиден? — спрашиваю тихо.

— Не совсем, — Мика склоняет голову набок, отчего ее темно-каштановые кудри волной падают на плечи и грудь. — Ты всегда была очень спокойной, рассудительной, в высшей мере разумной. Ты не можешь не понимать, какие блага получит теперь твоя семья. Возможно, благодаря тебе они навсегда выберутся из нищеты, твой брат и сестры получат достойное образование, родители будут обеспечены в старости. А у тебя есть шанс остаться в новом мире, полном чудес, изобильном и спокойном.

— В роли рабыни, да. Много ли в этом счастья?

Мика пожимает плечами, застывает, задумчиво глядя в окно.

— А какая судьба ждала тебя дома? Возможно, ты влюбилась бы, вышла замуж, родила детей — и с ужасом ждала, что однажды на них укажут боги и тебе придется отпустить их в неизвестность. Сейчас, по крайней мере, ты точно знаешь, что они будут рождены свободными и сами выберут свою судьбу.

— Не высока ли цена?

— Может, — Мика пожимает плечами.

— Не знаю, — вздыхаю тихо. — Хочу верить, что моя жизнь принадлежит только мне. Покорность — это для овец в стаде…

Она усмехается. Не зло, скорее печально, как мудрая старшая сестра. На самом деле Мика младше меня на несколько месяцев, но иногда мне кажется, что между нами пропасть длиной в десять лет.

— А ты почему не пыталась сбежать? — спрашиваю, просто чтобы не молчать.

— Потому что хотела попасть сюда. Боялась… и надеялась от всего сердца.

— Почему? — я даже привстаю от изумления, вглядываясь в лицо подруги, но нет, она не шутит.

— Понимаешь, — на ее щеках вспыхивает румянец волнения. — Ардере — мой шанс, возможно, единственный, стать матерью.