Чтение онлайн

Еще какое-то время они сидели в прежних позах. Потом Степан поднялся, вышел на кромку леса, осмотрел дорогу. Вернувшись, склонился над Димой. «Ты как, в порядке? Нас собираются искать. Ты можешь ехать?» «Конечно, — встрепенулся Димка, — а как же Юрий Александрович»? «Мы поедем вместе. Помоги мне положить его».

Они аккуратно уложили Кудрявцева на заднее сиденье, сами сели впереди, Димка полуобернулся назад, чтобы рукой удерживать тело, если оно начнет сползать на ухабах, и они поехали. Выждав, когда никого вокруг не было, выехали на шоссе, затем свернули на полевую дорогу и по ней, кружа и петляя по полям и перелескам, вывернули к Бочуринским садам, что стоят на высоком берегу реки Белой, снова выехали на шоссе и, миновав небольшую деревушку, подъехали к берегу реки, где затаились в кустах под крутым яром.

— Ты останешься здесь с Юрием. Так надо. Мы прикроем его, как будто он спит. Если кто появиться и будет спрашивать — скажешь, что твой отец отдыхает. А я отгоню машину, она нас может выдать. И еще я вернусь туда, где его убили. Они хотели войну, они ее получать, — будничным тоном, как будто говорил о походе в магазин, произнес Степан. — А с твоими врагами мы разберемся позднее. Я вернусь через час, через два. Я знаю, тебе сейчас нелегко, тем более остаться одному, но так надо.

— Я дождусь, дядя Степан.

— Я знаю.

Так же аккуратно, как и прежде, они вынесли Кудрявцева из машины, уложили в тень под кустами, накрыли пиджаком. И Степан уехал.

Как страшный сон рассказывали потом друг другу жители Уфимского предместья Затон, где обстреляли машину с нашими героями, о том, что далее случилось в тот злополучный день. Стрелковый батальон стоял на выезде из города по обе стороны шоссе. Утром он выполнял приказ «задержать указанную машину любой ценой» с использованием всех видов оружия, а сейчас — в два часа дня — собирался возвратиться к месту своей постоянной дислокации. Разгоряченные утренней схваткой солдаты горячо обсуждали ее подробности, хвастались друг перед другом проявленной удалью и посмеивались над незадачливыми сослуживцами. Не раз и не два подходили они к упомянутым танкам и, разглядывая разверстые стволы пушек, удивлялись, крутили головами, остряки бормотали хвастливо — работая на публику — или испуганно про себя «нечистая сила», кося глаза и разводя руками. Повинуясь приказам офицеров, они, также не торопясь, складывали боеприпасы, посылали тайком от старшин гонцов на рядом расположенный рыночек за водкой и сигаретами.

И вдруг, словно серое пятно пало на одну группу из них, человек из тридцати-сорока. Глаза солдат остекленели, плечи у всех, как один, распрямились, словно на войсковом смотре, также в единое для всех мгновение руки их привычно схватили автоматы, вставили рожки с патронами, под еще улыбчивые возгласы со стороны выстроились они в цепь, сделали шаг вперед и нажали на курки. Кто на их пути не успел сообразить, что происходит, пал пронзенный пулями навылет. Другие попрятались и, не долго думая, открыли ответный огонь. Цепь не пряталась, не играла в солдатики, она молча принимала пули и молча падали на траву молоденькие парнишки. И когда обходили потрясенные победители своих недавних сослуживцев, бездыханных и лежащих ныне в крови, одни и те же остекленевшие глаза видели они у каждого павшего.

Не успели потухнуть сигареты над местом недавнего побоища, не успели подбежать любопытные мальчишки от ближайших домов, как еще одно серое пятно пало на стрелковый батальон, и еще как один выстроилась цепь из десятков солдат и пошла палить из пулеметов и автоматов, куда глаза глядят. Снова был бой, снова как сжатые снопы падали солдаты на землю. Снова наступило затишье. И когда в третий раз встрепенулись солдатские плечи и безумно потянулись руки к автоматам, великий и необъяснимый страх и ужас овладели войском. Бросая пистолеты и автоматы, побежали жалкие кучки офицеров и солдат в разные стороны, сдирая на бегу гимнастерки и скидывая сапоги, чтобы ничем не быть причастным к армии и этим сберечь свои жизни. Разбежался и народ на рынке, когда засвистели над головами свинцовые очереди. Не видя противника вокруг, застыли манекенами последние остекленевшие солдаты, потом разделились на две группы и пошли друг на друга в прощальную схватку. Последний оставшийся в живых незряче оглядел своих павших товарищей, потом повернул лицо к небу, приставил дуло автомата к горлу и сделал последний выстрел.

В это же время на четвертом этаже кокетливого здания на улице Ленина раздался звон, и увидели прохожие, как вылетел человеческий ком сквозь разбитое стекло и, раскинув руки, с истошным воплем рухнул на асфальт. Выбежали потом из здания молодцы в штатском и унесли внутрь то, что осталось от московского генерала. Снова надел свои штаны с лампасами генерал Коршунов, снова занял свой кабинет. Первым делом отправил всех солдат с их автоматами и пушками восвояси. Отправил по домам и всех полковников, мордатых и не очень, и офицеров из других областей, что рыскали прежде по городу. Лично устроил разнос фельдшеру, который вкалывал наркотик правды Диме, и отдал его под военный трибунал. К концу дня, оставшись один, встал он у окна и произнес в небо: «Ты видишь, я чист перед тобой. Теперь все в твоих руках», Но небо молчало.

Посланец неба в этот час копал могилу своему погибшему другу. Он не стал прибегать к своей вновь воспрянувшей мощи, он копал могилу человеку, как человек. По крайней мере, так сказал Димка о Кудрявцеве: «Мы должны похоронить его. Лучше на кладбище, но как это сделать?» и он при этом взглянул на Степана.

— Достойны ли мертвые лежать рядом с ним? — ответил тот.

— Он человек — возразил Димка. — Он же не зверь, чтобы лежать забытым.

— Я не говорю забыть. Об этом и речи быть не может. Но люди убили его. Зачем ему быть с ними после смерти?

— Мертвые всегда лежат вместе, — пожал плечами Димка. — И хорошие и плохие. Так принято. Наверное, плохо лежать одному.

— Он был один всю свою жизнь, — ответил Степан. — Но так и быть. Я не знаю, сможем ли мы похоронить его сейчас в городе. Лучше подождать, пока все уляжется. Давай похороним пока здесь. А потом перевезем на родину, в Бирск. Мы принесем горе его сестре и племяннику, но другого пути нет.

Димка опять остался с телом Кудрявцева, а Степан направился к деревне, где вскоре бешено залаяли псы, и откуда он вернулся с лопатой в руках. «Я хочу, чтобы все было как у людей», — ответил он на молчаливый вопрос в Димкиных глазах, и, выбрав место под крутым берегом, вонзил лопату в землю. Два раза Димка настаивал на своем: «Дядя Степан, дайте я тоже. Он ведь спас меня, и без него не было бы Кати». И тогда Степан передавал лопату мальчику, и тот также углублялся лопатой в землю и выкидывал грунт на поверхность.

Потом они бережно опустили тело в могилу, аккуратно уложили, накрыли снятой Димкиной майкой и долго-долго сидели на краю, не в силах бросить первый ком вниз, словно ком этот означал действительную смерть и невозвратность. Словно пока могила еще не была засыпана, Кудрявцев был с ними. Слезы текли в эти минуты по Димкиным щекам; сглатывая слюну, он всхлипывал, вытирал кулаком глаза. Все напряжение и боль последних суток были в этом и всхлипывании и плаче. И бормотал он, прижимаясь к Степану: «Сволочи. Какие они сволочи. Катьку хотели изнасиловать и убить. Меня мучили. Юрия Александровича застрелили. Если бы не мы, он бы еще жил». Молча обнимал его гигант, гладил по плечу, по голове. «Ничего, мой мальчик. Все образуется. Так, наверное, устроена жизнь людей, что не могут они не причинять боль и муки другим. А Юрий? — он не мог поступить иначе. Вы с сестрой были в беде, и он спасал вас, как мог. Это было для него самым главным. Главнее жизни».

Они закопали могилу, дав слово при первой же возможности увезти его отсюда и похоронить рядом с родителями. И последнее, что запомнил Димка, лежа на спине и укрывшись Степановым пиджаком, перед тем, как забыться тревожным сном, это сидящего рядом Степана, уткнувшего голову в колени, и его шепот:

— Создатель мой, Уин Сью Уан. Зачем ты поручил мне этот жестокий мир. Здесь нет доброты. Здесь люди, как звери. И я не знаю, как спасти мальчика, которого доверили мне.

Ужасный день пронесся над городом как смерч, как ураган, оставив по себе снесенные фонарные столбы, разбитые машины и пожары на дорогах, десятки раненых и покинувших белый свет. Живые похоронили своих мертвых: в цинковых гробах отправились к матерям солдаты, стрелявшие в беглецов, кладбищенские просторы заполнили толпы горожан, что прощались со своими близкими: и случайными жертвами погони и обстрела, и теми, кто принимал в них участие. Коммунальные службы спешно навели лоск на растерзанные улицы, так что спустя два-три дня казалось, что ничего и не произошло: все порушенное установили, покрасили или по стародревней русской привычке закрыли сплошными заборами, на которые спешно наклеили красочные рекламные плакаты. Местные печать и телевидение, как повелось, лишь вскользь упомянули о событии, взбудоражившем столицу республики, занимая время горожан описанием торжеств по поводу еще одной построенной школы, больницы, профилактория в глубинке. Последнее в те годы было на самом деле и редко и замечательно, но все же проигрывало, если сухо говорить, и в актуальности и, по большому, хотя и скрытому от многих, счету нашему происшествию. Да и то, что было вскользь упомянуто, наверняка с подачи известных нам сил и лиц комментировалось как событие уголовное, туманное, с намеком якобы в интересах правосудия на грабителей банков, чеченских террористов или сектантов тех или иных мастей.

Казалось, обычная жизнь вернулась в город. Место отправленных восвояси генералом Коршуновым вояк, милиционеров и омоновцев медленно и тихо занимали привычные воры, бандиты и бродяги, так что забыли вскорости граждане тишину и порядок, и перестали изучать по ночам и вечерам анатомию и физиологию своих подруг подростки. Все было так, и все было иначе: в тишине, подспудно, кропотливо шевелились и копошились силы, проигравшие свой первый бой. Они изучали причины своего поражения, перестраивали ряды, меняли тактику, стратегию, дислокацию. В ведомстве генерала место солдат и офицеров заменили интеллигентного вида ребятки, что могли дать фору любому хакеру или Эйнштейну. Сотни электронных средств наблюдения и немыслимых физических приборов, способных разглядеть след нейтрино в придорожной пыли, установили они в районе, где жили Михайловы; крыши соседних домов усеяли датчики и антенны, ловящие каждый шорох звезд. Любой звук из космоса, любое колебание магнитных, электрических и иных физических полей тщательно изучалось, сравнивалось в немыслимых сочетаниях с иными сигналами, прибавлялось, отнималось, умножалось и делилось мощнейшими компьютерами, построенные графики и диаграммы сопоставлялись с событиями в городе.