Чтение онлайн

Разговор в беседке одновременно взволновал и успокоил меня.

То, что сказал о нём младший Керн…

«Крепко ты запала ему в душу».

Это так перекликнулось с приглашением Вильгельма, что мне хотелось обнять его крепко-крепко. Как будто на прощание.

Старательно отгоняя от себя эту мысль, я вдохнула запах его кожи и рассеянно, полусонно улыбнулась.

Он пригласил меня не просто в свой дом, а в свою жизнь. И я очень хотела воспользоваться этой возможностью, оказаться с ним наедине, в спокойствии, — «и без одежды», — насладиться каждой минутой.

Если герцог Бруно сможет сдержать своё слово, так оно и случится, а потом… А потом будь что будет.

Именно сейчас, когда в небе только начинали рождаться первые солнечные лучи, я понимала, что у любой мечты всегда есть шанс остаться всего лишь мечтой. Монтейн же был настоящим, именно он показал мне, что значит по-настоящему жить. Что значит идти вперёд и делать то, что считаешь правильным, несмотря ни на что. С ним я узнала, каково это, когда сердце сжимается в предвкушении встречи, и насколько невыносимой может быть мысль о том, что тот, кого ты хочешь видеть, не ждёт этого так же. Должно быть, именно это чувство люди и назвали странным словом «любовь», и если так… Возможность провести немного времени рядом с ним стоила всего на свете.

Я уснула с этой мыслью, прижимаясь к его тёплому со сна плечу, а потом…

Потом я оказалась на пустой площади в мёртвой деревне, где мы провели несколько дней.

Воздух был густым и тёмным. Вернее, его не было вовсе — его место занял плотный чёрный туман, тот самый, что пугал меня и туманил сны и мысли.

Я стояла среди этого тумана, и кожа делалась от его прикосновения холодной, как у покойницы.

Конечно же, я всё ещё была жива — биение моего собственного сердца оглушительно отдавалось в висках, а пульсация в затылке грозила и вовсе проломить кость.

В глухой безнадёжной тишине это было так громко.

И никто, и ничто не могло через эту тишину пробиться.

Мой барон и оба способных помочь мне герцога остались где-то там, за этой пеленой, и не было ни света, ни звуков, ни запахов. Даже дуновение ветра сюда не доносилось.

Не зная, как стану выбираться, но, помня, что обязана это сделать, я шагнула вперёд.

Страх…

Он, конечно же, пришёл. Он искушал меня сесть на землю и закрыть голову руками, сдаться, признав своё поражение.

Чёрный Человек был сильнее меня.

Он был сильнее даже Бруно Керна, который не знал, на самом деле не знал, как станет договариваться с ним, в какой тональности его просить.

Заведомо уязвимое положение почти всемогущего и привыкшего к своей власти человека.

Я знала, что оставшись, не просто прикончу себя. Да, для меня не станет ни жизни, ни будущего, их подменит собой вечный, лишающий воли мрак.

Но я подведу их. Всех тех, кто, подавившись собственной гордостью, из кожи вон лез, чтобы мне помочь.

Поэтому я продолжала идти — с трудом, почти пошатываясь от того, как тяжело это было — пробираться сквозь становящийся тяжелее и гуще туман. Он заставлял меня увязать, терять ориентиры.

Я видела церковь. Когда бродила по деревне, уверенная, что Монтейн меня оставил, безыскусный деревянный шпиль, что был выше всех прочих строений, виднелся над площадью.

Нужно только дойти до неё. Развернуться. И можно будет начать пробираться к дому мёртвой травницы — даже если он меня не укроет, совсем рядом граница, а там дорога…

Почему-то он меня не звал. Не показывался сам, не посылал за мной свой наводящий ужас экипаж.

Давал последний шанс выбраться?

Или играл, как кошка с уже пойманной мышью?

Заставлял заплатить за оскорбление, которое я нанесла ему, с такой готовностью и радостью отдавшись Вильгельму?

Даже имени его сейчас вспоминать не следовало.

Только идти.

Церковь, наконец, показалась впереди, а перед ней, лицом в закрытым навек дверям стояла женщина. Очертания её фигуры вдруг проступили в сгущающейся тьме так явно, что я остолбенела, не решаясь ни окликнуть, ни подойти ближе.

Она стояла ко мне спиной, и было в ней что-то неуловимо знакомое. Как будто мы с ней не просто встречались, а хорошо знали друг друга раньше.

Она была одета в почти истлевшее, местами заметно порванное платье, почти в лохмотья. Густые, немного вьющиеся волосы падали красивой волной до середины спины и были рыжими. Или… Среди бывших при жизни огненными прядей затесалась чернота, выкрасила некоторые из них.

Эта женщина была абсолютно и безнадёжно мертва, и это была я сама.

Голоса у меня тоже больше не было, и всё, что мне оставалось, — это в немом ужасе открыть и закрыть глаза, потому что это совершенно точно была я. Мёртвая. Безразличная. Холодное потустороннее существо, не имеющее и не знающее ничего, кроме желания утащить с собой, подчинить, напиться чужой жизни, но не насытиться ей.

Она медленно, словно плохо контролировала собственные движения, обернулась.

Я хотела бы бежать куда глаза глядят, но не могла двинуться с места, а её блёклые, подёрнутые пеленой глаза уставились прямо на меня.

Это была не я.

Я стиснула зубы и вцепилась пальцами в собственный подол, потому что стоящий передо мной призрак или вурдалак не был мной.

Но она была абсолютной моей копией.

Женщина медленно подняла и протянула ко мне бледную руку с чёрными обломанными ногтями и кривыми пальцами.

— Иди ко мне, Мелли. Нам давно пора познакомиться…

Понимание вспыхнуло в моём затуманенном разуме ослепительно ярким огнём.

Сестра.

Моя старшая сестра, которой даже не дали имени, просто отдали ему на корм.

Я завопила так громко и пронзительно, как никогда прежде.

Она стремительно, с нечеловеческой скоростью бросилась ко мне, намереваясь вцепиться в волосы, в руки, в платье. То ли разорвать, то ли утащить с собой, к нему, ему в угоду.

Я выставила вперёд руку, отталкивая от себя её лицо. Оно оказалось рыхлым и таким холодным на ощупь.

Собственный крик меня почти оглушил, когда голос вдруг вернулся, а живая и крепкая рука стиснула моё предплечье, выдёргивая из кошмара, который не был сном.

— Мел! Мелли!

Я вцепилась в барона, содрогаясь всем телом и даже не пытаясь перестать плакать.

— Сестра… Он отправил за мной мою сестру!..

Я хотела прошептать это, чтобы знал только он, но из горла вырвался новый вопль, отчаянный, отвратительный.

Монтейн стиснул меня в объятиях крепче, и я сжала его рубашку до боли в сведённых пальцах, потому что сковавший меня изнутри холод рядом с ним отступал, и меня трясло, трясло, трясло так, что стучали зубы.