Чтение онлайн

А вот мне не спалось. Я вспомнил, как когда-то мы с Чукки Коротали Время и предложил сыграть в стихотворную игру. Эдсону и Кату, которые как раз вернулись с улицы.

Все равно ведь делать пока нечего. Прилетит Сторож, не прилетит. Да и погода совсем не для полетов. Объяснил правила. Простейшие, сложные и предлагать не стал. Говорю:

— Начинаю фразу, а вы в рифму заканчивайте. Чтоб смешно только было.

Согласитесь, какая, ни какая, а для ума гимнастика.

Эдсон поглядел на меня недоверчиво:

— Нас, что ли двое на одного?

— Ну.

— Мало нас, надо еще кого-то…

— Я пас, — отозвалась Сушеная Голова, — Хррр… — это типа, спит.

— Может Мельника позвать? — предложил Джокер, хитро прищуриваясь, и роняя себе в руку металлический кружок из глаза.

— Нет, вдвоем! — рубанул, сгустившийся в ангаре аммиак, костлявой рукой титр.

— Чудесно! — воскликнул я, — поехали! Раз пошел со мной в наряд…

— Ассирийский яйцеклад, — тут же отозвался Скабичевский. Джокер озадачился.

— А кто это?

— Тю, — раздулся от гордости, тем, что поставил в тупик самого Твин Ли Кат, — это зверь такой. Из этого… Заовражья. Вот.

Он схватил карандаш и быстренько изобразил на стене половинку куриного яйца на тоненьких ножках и с парой круглых выразительных глазок поверх скорлупы.

— И делают они что? — я действительно был слегка озадачен. Конечно, в Заоовражье, что угодно может водиться, но как-то оно все-таки…

— Размножаются, — авторитетно сообщил Кат и предложил, — Продолжим? Теперь мы начинаем!

— Валяй, — Джокер одел и снял шапочку с бубенцами. Они тихонько звякнули.

— Подписал четвертый лист…

— Звезданутый Джудас Прист. Это просто, — зевнув отозвался я, — Ловите. Самый страшный из людей…

— Это пидор Площадей! — угрюмо отозвался Эдсон.

— Чего это он пидор? — поинтересовался я, — ты что проверял?

Титр насупился:

— Просто в рифму пришлось…

— Смотри мне. Расскажу Греку, он тебе сам знаешь…

Грек Площадей был известен тем, что уже неоднократно переплывал Стикс, причем туда и обратно, и при этом неоднократно совал туда руку. И ничего. Представляете? За это его и уважали. Его даже Прототавра не трогала.

— Так, парни, попытка не засчитана. Продолжим. Ну-ка, вот вам. Всех вас купит и продаст…

— Капитан Ужеидаст, — все также угрюмо отозвался Эдсон.

— А это еще кто?

— Да есть один, на Таможне…

Бубенчики зазвенели оптимистично.

— Годится. Если на Таможне, то годится. Загадывайте!

Команда посовещалась и Кат выдал:

— По-французски говорит…

— Пакистанский Самоквит, или Зазеркальский, или Кентенбрийский, да какой угодно. Посложней давайте. Думайте, думайте! Веселей. Вот я вам загадаю сейчас смешное… Эдсон лично для тебя.

— Только не про менингит!

— Ладно. Вновь на мельницу пошел…

— Мельник, задранный козел, — даваясь хохотом, моментально выдал Скабичевский.

Череп титра оскалился несмелой улыбкой.

— Ага!

— Вот же, молодцы, можете, когда хотите! Загадывайте… — я подбросил вверх свою шапочку.

— Колокольчики звенят, — выдал Кат.

— Едет Хэнгмен — Хесбулат!

— Где? — мгновенно очнулась Сушеная Голова. Она по понятным причинам не любила нашего милого малыша.

Тут уже заржали все вместе. Голова обиделась.

— Очень весело! Поэты недоделанные. Да я вам сейчас тысячу таких стишков насочиняю.

И как понесла, как понесла, прям генератор рифм:

— Разогнал 10-й полк — подполковник Дуботовк — Рраз! Вновь на кладбище чудил — волосатый некрофил. Цвайн!! Вновь сломал шестой барьер — бородатый тамплиер — Квадро!!!

— Три, — подсказал я.

— Что? — дернулась Сушеная Поэтесса.

— Считать научись, сколько раз просил. Подожди. Как там про Тамплиера? Шестой Барьер? Вроде ничего, а Эдсон?

— Тема, — произнес довольный титр.

— Молодец! — я потрепал Голову за ухо, — Можешь ведь, когда хочешь. Теперь тихо, Песню буду думать. Или Композицию…

И стал думать про Тамплиеров и Шестой Барьер. Мне в целом понравилось. А ребята еще долго резвились.

«Засмеялся как подлец, Джозеф Твин Ли — молодец».

…Я лежал на спине в Доме, бессмысленно глядя в потолок и размышлял о жизни. К тому же меня мучил Облом, бестелесное неприятное создание, полностью подчиняющее психику и частично двигательные функции. Сил с ним бороться лежа у меня не было, а вставать было лень. Мысли были примерно такие:

Все это бред…

Бред…

Бред…

Бред…

Бред…

И в другую сторону — бред…

Бред…

Бред…

Бред…

Бред…

При всем притом, пальцы мои меланхолично перебирали струны гитары, а их между тем оставалось всего две. И, тем не менее, я ухитрялся получать истинное наслаждение от собственных незатейливых импровизаций.

Мысли текли вяло и медленно. Ни с того, ни с сего вспомнился Хэнгмен. Как он однажды подошел к нам с предложением, от которого, по его мнению, никак нельзя было отказаться, и говорит, маслянисто щуря свои узенькие глазки в прорезях капюшона:

— А давайте песню напишем про то, как я люблю грибочки.

«Говно, вопрос», — улыбаюсь про себя и интересуюсь на всякий случай:

— Это и так все знают, зачем же еще и песню сочинять?

Чукки еще проще выразился, выхватил у Витала топор, перевернул, потом тут же его вернул и сказал:

— Ну на, пиши.

Сразу вспомнились незабвенные строки:

«Хэнгмен письмо написал топором на чьей-то горбатой и потной спине…»

А Хэнгмен, теребя болтающуюся на ухе, плутониевую серьгу, которую ему не без задней мысли, надо полагать, подарил Белый Дьявол, отобрав у какого-то недоноска с радиоактивно светящимися глазами, продолжает наступать:

— Ну, давайте, чего вам жалко, что ли?

Это значит, он нам идею предложил, а писать мы будем. Молодчик. Веселый притом. У него после появления серьги даже дырка новая на капюшоне появилась, как раз, чтобы ухо наружу торчало. Двусмысленно, я так полагаю.

Был только один способ избавиться от этого приставаки, и Чукки тоже его знал. Он спросил:

— А ты нам, что дашь?

Хэнгмен сразу расстроился. Потом решил разговор в шутку перевести, говорит:

— А я вас топором зарубаю, — и смеется.