Стихи и интервью
Шрифт:
Твоя кровь вливается в мои артерии и тяжкая сила набухает в моих пальцах. Вонзаю их в мягкие страны, проваливаюсь и ползу вниз… Боль тонкими нитками штопает ужасную рану.
В твоих волосах цвета пыльного колоса ласточки свили гнездо.
Они запевают ночью и просыпаются хищники, гиены и зоркие тигры. Гиены и зоркие тигры прыгают в лунные люки, прыгают в лунные диски. И в черную вату завёрнуты драгоценные звезды. Когда умирают женщины, их груди превращаются в олово.
Движения
Лифт выбивает крышу дома.
Взлететь. чтобы не садиться, плыть от берега, выбиваясь из сил.
Есть ли сверхъестественные барьеры, через которые не может перелиться эволюция?
Есть ли последние реки, через которые нельзя перекинуть мостик из человеческих рук, ковер поколений, превращение колен?
Есть ли звенящие пропасти, через которые не перепрыгнул бы дивный зверь продолженная рода – творение сандала и мускуса, исполненное очей?
РВАНЕТСЯ ВЕТЕР, РАЗРЫВАЮЩИЙ СТЕКЛА, вздымая флаги и прижимая платья к силуэтам женщин.
Ветер гонит по небу звезды, гонит сына от матери, мужчину к женщине. Он бьет в кривые морды скал – кует в них ту дивную форму, которая бы не оскорбила его взгляда.
Здесь цепенеющие кручи и истекающие облака.
Всякая боль начинается тогда, когда желание разжимает когти.
Нет любви сильнее, чем у хищника к добыче – в их отношениях есть бритва водопадов и ужас быстрых рек.
Тоска ножа по ране, ненависть его к пустоте и мечта о ножнах.
В то время, когда оседающие гильзы кончают свой путь, когда захлопываются двери и отшатывается зверь.
Стрела не знает мира. Она несется, остужая рану на лбу, обгоняя собственный ужас. Он стекает с ее одежд на скоростях, больших узнавания. Но брызги обжигают, и это месть стрелы.
Игла хочет величайшей силы на кратчайшее мгновение.
Если самоубийство, то прикосновение к высокому напряжению, прыжок из ракеты.
Стрела бесконечной длины назад. Прошлое, океан, исповедники причин и формы, место, откуда растут пальцы.
Там плавает странное животное – цель, и пережидает всё продолжающуюся суету творения. Туда возвращается Время по окончании вечностей, нанизывая их на ожерелье дюз.
На кончике стрелы мгновение «сейчас». Это не точка, а очень маленькая площадка. Из-за нее сопротивление воздуха.
И гигантская стрела не может коснуться шара бесконечного радиуса.
Бесконечная стрела касается бесконечной плоскости. Тись.
Часовым – ножи. На реях повисли японцы. Маленькие существа у основания перпендикуляра загипнотизированы высотой его луча.
О, ты прекрасна, возлюбленная моя, глаза твои голубиные!
Спесь мгновения, королевское достоинство его. Презрение аристократии секунд к буржуазии веков. Мгновение не нуждается в происхождении. Зато оно сжимает в ничто ВСЕ элементы будущего. Сейчас мир детерминирован. Как дико меняются масштабы.
О, лизины лизинов! Материя требует сознания. Из каменного мешка вещи в себе доносится стук маленьких рук. Энергия требует объема, линия – ширины, тишина – оваций.
Чрезмерность точки укола создает религию.
Но подлая страсть к размножению. Мгновение взрывается, чтобы произвести другие. Причины обретают существование в республике последствий. Захлопнулась матка природы.
А все-таки ты прекрасна, возлюбленная моя, и очи твои голубиные.
Очень длинная и тонкая нить разматывается взмахами катушки над очень глубокой пропастью. Возможно, что нить острая и холодная. По-видимому, очень темно.
И вот нить падает и падает в бездну нарастающими кругами.
А на самом конце ее привязан человечек, готовый, без эволюции.
Он ползет вверх по ниточке к божественной КАТУШКЕ.
Гигантский шар катится по высоким иглам разной высоты.
Они укалывают шар. Вспыхивают звоночки, дрожат высокие, слишком частые звуки возбуждения, мерный хруст, потрескивание, проблески, ровный мертвый свет от безумной скорости, перебрасывание, истязание света в очень маленькой комнате.
Тонкий стерженек беспорядочно и очень быстро вонзается в среду и выскакивает опять, ощупывая ее жуткими пальцами слепой машины. Наконец, длинная игла возбуждения укалывает капсюль в клетке… Разливается бугристая жидкость, и чудовищно преображаясь, извиваясь в мелкой дрожи перенапряжения, клетка умирает на мгновенье. А вафельный шар возбуждения струится дальше, наступая тяжёлыми сапогами в теплые переулки нервов.
Потом, в маленьких фиордах, вафельные шарики лопаются, и шипящая прохладная кровь свободно стекает по контурам среды, оживляя раненые клетки и унося убитых.
И вот, потрескивая в репродукторах клеток, скользит упругая Живая Вода – информация. В мозгу еще теснее обступают меня хари непосредственных восприятий. Они сталкиваются и рассыпают искры конструкций.
Качнулась люстра-дирижер. День выползал из темных ножен.
Струи нарядных зрителей стекают с лестницы театра как керосин в воду.
Танец бумажки на костре.
Марсианин в форме тора, т. е. замкнутой змеи. По земле катится, по воде плывет как круг, в небе летит как диск. Сам себя отшвыривает от стенки.
Одна галактика пожирает другую. Беззвучно, как заслонки костров. Останавливаются легионы света и замыкаются спирали.
Ночные лучи вспарывают лезвия ножей.
Прожекторы ходят молча, прожекторы ходят ночью, как воры в чужой квартире.
Привет вам, фонари, остановившие ночную Орду.
Брызгой спрыгну с колес, грязью сойду с водой.
Упрямая лягушка напрыгала себе в молочном тумане крохотный архипелаг Масла. Нашла изомер, задержала бесконечное проваливание вниз.