Стихотворения и поэмы
Шрифт:
5
Может быть, то лань метнулась? Или это серый волк Мимо домика промчался? Иль качнулся древний ствол? Или прыгнула козуля к пропасти на самый край И свалила ножкой камень сверху в бездну невзначай? Или ветер кружит листья и бросает на скалу? Или мечется мышонок, заблудившийся в углу? Или блеянье ночное пробудившихся овец? Он прислушивался долго, и решил он наконец: Кто-то влез в его загон. Кто? Прислушивается он… 6
Кто в трубу бросает сверху то золу, то горсть песка? Кто в ертык [30] сию минуту посмотрел исподтишка? Кто легко прошел по крыше, тихо-тихо, точно мышь? Кто ты там, эгей! Откликнись! Притаился и молчишь? Нет ответа. Только слышен Дзорагета хриплый стон. Ах, я знаю, кто там бродит! То — Гево. Никто как он. Кто отважится? Все знают пса свирепого… «Гево!» Не боюсь… «Гево!»… В ответ он не услышал ничего. И еще страшней молчанье, да ревущий Дзорагет. Дзорагет о берег бьется. Ни людей, ни ветра нет. Мир уснул. Спит ветер. Только духи темные не спят И шныряют по ущелью взад-вперед, вперед-назад, Свой бесовский пир справляют на скалистой высоте И танцуют, словно тени, веселятся в темноте. Одинокого им нужно человека… Нет ли тут? И в загон они проникнут… С визгом-хохотом вбегут. Тяжело пастух вздыхает. Вот на тлеющий огонь Он уставился глазами и прижал ко лбу ладонь. Лихорадит великана, и лежит он не дыша. Переполнена смятеньем горца дикая душа. Не волчья тень, не ветра крик, — Нет, звезды сыплются в ертык, В пастушьей хижине сверкают. Он хочет вверх взглянуть, но страх Сжимает сердце и в ушах Шушуканье, шипенье, шорох. И в дверь удары, от которых Он в ужасе. — Да, это он! Ха-ха! Ха-ха! Он нам смешон! Ха-ха! Взгляни-ка, погляди-ка! Оцепенев, он смотрит дико… Шевельнулся он, свой ужас, наважденье превозмог. Только пуще задрожал он, поглядев через порог. Шыррк! Раскрылась дверь, качаясь, и ворвался хоровод, Перед ним кружится быстро, песни звонкие поет. Черноглазых, смуглых женщин — он их видит — полон дом. Рев и писк их безобразный, смех и хохот их кругом. 30
Ертык — дымовое окно.
7
Это страшное ущелье. Только краешек луны Из-за туч украдкой взглянет. Звезды в тучах не видны. В этот час, когда ужасен пропастей скалистых вид, По Лорийскому ущелью великан Сако бежит. Демонские за собою он услышал голоса, Злые духи вслед пустились, по ветру — их волоса. Настигают и хватают за руку его… Потом, Замахнувшись, бьют змеиным отвратительным хвостом, А каджи [31] в своей пещере барабанят и дудят; Голосов знакомых звуки к пастуху Сако летят. «Сако, на свадьбу к нам приди! Повеселимся мы на диво! Мы буйно пляшем, погляди! И много нас, невест красивых. Возьми лепешку у меня! Смотри, яичница какая, Я — твоя тетя, я — родня, Я — твоя нани, я — родная. С тобой я буду так нежна! Моя любовь платочком машет. Красавица поет и пляшет, Трани-на-на! Трани-на-на!» А Дэв-Бед летит, грохочет и ревет, бурлив и зол: «Убежал Сако, держите! Он с ума сошел». 31
Кадж — злой дух.
СТЕНАНИЯ
<Отрывок>
* * *
И длинный чубук свой наполнивши куревом. Кряхтя тяжело, растянулся старик, И брови, подобные туче, нахмурив. Раскатисто-глухо он стал говорить: — Рассказывай, что у вас в городе нового, Расскажешь — и люди узнают кругом О мертвых, живых, дорогом и дешевом, О новой газете, о прочем таком… Болтают у нас, будто три государства — Однако не верится что-то мне — Решили, чтоб тот, кто войною ударит. Престола лишился в своей стране. Кто слышал, чтоб чудо случилось такое? В природе ли царской, в природе ль князей. Чтоб в страны чужие не шел он войною. Не грабил бы земли, не резал людей? — Эй, брось, старина, о царях, ради бога! Давно надоела мне в городе жизнь. Ты лучше о вашей жизни убогой, О болях и горестях мне расскажи. — Ну, что потерял ты? Чего ты тут ищешь? — Старик начал речь свою, горько смеясь.— Не умерли, видишь, живем, дружище, Завидую всем умирающим я. Что жизнь наша? Хлеба кусок зачерствелый. Зависит от неба у каждого жизнь. А если зависит, известное дело, Какою должна его жизнь быть, скажи? Вот я, например. В этих мрачных ущельях, Четырежды двадцать — мои вот года, Я радости в жизни не видел доселе, Достатка не видел еще никогда. Всё лето не знаю горячей пищи, Кручусь здесь, работаю в поте лица, Невзгод, огорчений — целые тыщи, И нет моим бедам тяжелым конца. От лоз не имею такого дохода, Который равнялся б налогу на них. Вот если бы денег иметь хоть немного, Тогда у нас не было б жалоб таких. А я, вот, за колья, за хворостинки, Без пользы лежащие, деньги несу. Шалаш этот — видишь? Две-три лишь жердинки, А тоже раз шесть волокли меня в суд: «Ты лес молодой порубил», — что ты скажешь? И слушать не хочет, свое говорит, Пока писарей, старшины не подмажешь… А нынче у них ведь большой аппетит… И воры, и волки ограбить стремятся, Ты чуть отвернулся — и нет добра. Воруют из дому, несут со двора, И даже не знаешь, куда бы податься. Подать старшине, что ли, жалобу? Что ты! Врага наживу в нем — и только всего: След вора приводит к его ведь воротам… Попробуй-ка правду найти у него!.. Сажает тебя он за стол, угощает, Горячего чаю иль водки дает: «Ступай себе, дедушка! Спи спокойно! Уж вор от меня никуда не уйдет…» Весь мир превратился в «хватай что можешь», Любовь — это меч, кровь людская — вода. Ни страха, ни совести нет у сильных, А слабых совсем одолела беда. Вчера на столбе том — был вечер — висели Три чьих-то винтовки, — я сам проследил. Бездомные люди, а может и беглые, Пришли, а наутро вновь след их простыл. А кто виноват? Вот и думаю думу, И кто тут повинен, никак не пойму. Везде темноты и невежества уйма, И все мы во власти бесчисленных мук. Вот видишь, чем жизнь наша, братец, богата. У нас — языка нет. Кто сильный — тот бог. Мы старого нынче лишились адата, А новых еще мы не знаем дорог. Живут с нами здесь, по соседству, тавады — Хозяева наши. У них все права. С расстегнутым поясом, водкой брюхаты, На крышах стоят, засучив рукава. Один у нас пядью землицы владеет: Как плюнешь с конца, до другого дойдет. Другим не дает, сам не пашет, не сеет, Зажал в кулаке весь крестьянский народ. Чужую скотину, гляди, забирает, Загонит тихонько на поле свое, А после, ругаясь, ее выгоняет И штраф за потраву с владельца берет. Порою на свадьбах танцует зимою, Вокруг богатеев юлит, блюдолиз, Добудет монеты, добро наживное, И едет проесть и пропить их в Тифлис. Напраслину как-то он взвел на чабана: Мол, тот в его поле скотину загнал. Чабан же не дался такому обману: «Пусть явится, скажет, что это видал…» Уж так мне его образумить хотелось: «Чаты, — я молил его, — брось это дело, А ну его к черту! Уйди от греха…» Да грубого разве проймешь пастуха? Так нет! Заупрямился он. Как скала, Он стал неподвижно на сельском майдане: «Вот суд, вот тавад, вот, смотрите, и я. Пусть выйдет! А ну-ка? Посмотрим, что станет!» Столкнулись. И начали слово за словом. Чаты ляпнул несколько грубых слов, — Уж если дерутся, порядок таков: Друг друга, вестимо, не потчуют пловом. А наш старшина благословенный — Под стать ему случай этот отменный. С тавадом всегда заодно он. И вот. Он с длинною плетью на площадь идет. Чабана на людях к столбу прикрутили. Избил он чабана что было силы. «Далеко тебя упеку, — говорит, — Отныне не взвидишь ты солнца Лори…» И вот стариков мы почтенных избрали, Послали к таваду, чтоб пали с мольбой. Просили его мы и деньги давали. Чтоб миром закончили спор меж собой: «Ну чем провинились вы друг перед другом? Повздорили. Кровь ведь не пролил никто? Ну, высечь заставил… Возьми и штрафные, — Кончай это дело. Довольно. Идем». На лавку тавад положил свою ногу: «Несите вот столько, — тогда и простим…» — «Вот всё, что имеем. Клянемся богом! Откуда еще нам тебе принести?..» Но, как мы ни бились, он был непреклонен. Отправил он жалобу выше еще: Что он — сын тавада, что он — оскорбленный, И что оскорбитель — пастух простой. На следствие прибыл чиновник большой, С кокардой на шапке, с густой бородой. Приехал, отправился в дом к старшине: «А где тут Чаты? Приведите ко мне…» Приходит Чаты, — несуразный, нескладный. Как дерево, стал посредине — громадный. Не знает закона, глядит в упор, Как зверь бессловесный, живущий средь гор. И начали следствие. Парня схватили. «Как смел ты, несчастный, тавада ругать?» И толстую книгу закона открыли, Решили чабана в Сибирь сослать. И вот стариков мы почтенных избрали, Послали к таваду, чтоб пали с мольбой, Просили его мы и деньги давали, Чтоб миром закончили спор меж собой: «Ну чем провинились вы друг перед другом? Повздорили. Кровь ведь не пролил никто? Ну, высечь заставил… Возьми и штрафные, — Кончай это дело. Довольно. Идем». — «И я, — отвечал он, — имею ведь совесть. Не нужно мне вовсе чабановой крови… Пусть только жена его мне помочь Постель постелить придет в эту ночь». Имеющий совесть — и так заявляет. Ну, ясно. О чем же еще говорить? Мужчина, который про честь понимает, Сам знает, как надо ему поступить… Вчера на столбе том — был вечер — висели Три чьих-то винтовки, — я сам проследил… Как много народу из дому исчезли, Как много убийцами стали из них… А кто виноват? Вот я думаю думу, А кто виноват, не пойму я никак. Хоть ум мой короток, однако я вижу, Что жить невозможно становится так. Один по своей поступает воле. Другой — даже слова сказать не волен. Ведь ты образованный. Вот и скажи, Какой это бог так устроил нам жизнь? Единоверцы, армяне ведь оба, А вот ведь — мужик, а другой — богатей. Иль кровь богача нашей крови красней? Иль нас он искусней, умней и способней? И вот ты, тавад, будешь делать что хочешь И я даже слова не смею сказать?.. Эх, друг! Не расспрашивай. Больше нет мочи Не то мне придется разбойником стать… Старик замолчал. Прилегли мы на землю. Костер разгорался горячим огнем. Вдали перед нами шумело ущелье, Дыханье свое расстилая кругом. ПОЭТ И МУЗА
АНУШ [32]
ПРОЛОГ
32
Ануш — женское имя; буквально — нежная, сладостная.
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
I
Лори меня вновь неустанно зовет. Тоска по отчизне мне сердце томит. И властно расправила крылья и вот Душа моя к дому родному летит. А там, перед отчим сидя очагом, С тоской и надеждой давно меня ждут И, слушая вьюгу в ночи за окном, О витязях древних беседу ведут. Туда — где гора над горою встает, Где по небу горы ведут хоровод, Где пьяные горы встают поутру, Как гости, на свадебном буйном пиру Плясавшие, пившие целую ночь. Когда стародавние богатыри Дэв-Бед и Дэв-Ал Арагацову дочь, Украв, привезли в неприступный Лори. II
Эй! горы зеленые, детства друзья! Опять я вас вижу, и вспомнилась мне Счастливая, ранняя юность моя! Любимые лица прошли как во сне, Прошли, будто множество ярких цветов. Что прошлой весной здесь на склонах цвели. Прошли, как ручьи прошлогодних снегов. — Но снова взываю я к ним издали… Вы — первые воспоминания! Вам Привет моей осиротелой души! Вас ищет она по горам и холмам, Взволнованным голосом кличет в тиши: «Из тьмы, из могилы вставайте опять, Хочу вас увидеть, услышать, обнять!» И снова дышите весной бытия, Чтоб высшей отрадой наполнился я. III
Из темных пещер, с обомшелых громад Утесов, из чащи безмолвных лесов, Сквозь годы, как эхо, я слышу, звенят Далекие звуки родных голосов. Вновь крики кочевья звучат издали, И вновь над шатрами дымки расцвели. И бодро встают из предутренней тьмы Знакомцы, и прошлое снова живет. А там, где росою дымятся холмы, Чу! — слышишь? — пастух в отдаленьи поет: IV
«Эй, сиди в шатре, девушка, молю! Закружила ты голову мою. Я забыл покой, — как ашуг, пою, С песней, как в бреду, По лугам иду. Бросил я овец, За тобой бреду. Ты огнем любви сердце мне сожгла, Нитями волос ноги обвила. Я умчу тебя силой из села, Эй, девушка гор, Красавица гор, Смуглая краса, Черная коса! Коль не суждена ты мне никогда, — Не стерплю тогда, кровь пролью тогда, В горы я уйду, сгину без следа! Эй, полночь-глаза! Эй, море-глаза! Погублю себя Я из-за тебя!» Поделиться с друзьями: