Стихотворения и поэмы
Шрифт:
XIV
Со свадьбы веселой из дома того Уходит Моси, тяжело оскорблен; Кипит омраченное сердце его. Поспешно, шагами неверными он Идет, бормоча: «Это ты ли, Моси? Позор тебе!.. Ты ли валялся в грязи? Еще ты земли не касался спиной… Ты вспомни — кто ты? Погорюй над собой! Как на землю вдруг твое тело легло. Когда на тебя всё глядело село? Тебе… у Саро под коленом лежать И женщинам после глаза показать?! Нет… Горе с тобою случилось! беда! Посмешищем будешь для всех навсегда… Умри! Ведь такого стыда не снести! Сиди со старухами, прялку крути!..» XV
«Ой, не убивай меня, брат, пощади! Не буду! не буду любить я его! Ох, сердце дрожит, как листочек в груди… Моси, я кинжала боюсь твоего!..» — Так брата Ануш умоляла, в слезах Упав на колени, от страха без сил… Свирепый Моси с исступленьем в глазах Сестре обнаженным кинжалом грозил. «Клянись моим именем! — брат ей кричал. — Клянись, что Саро ты не будешь любить! Не то — видишь мой обнаженный кинжал? — Легко мне бесчестное сердце пронзить!» — «Моси-джан! Я прах под твоею ногой! Ты клясться рабу принуждаешь свою?.. Вот я на коленях, в слезах пред тобой… Я больше Саро не люблю, говорю!» — «Ты вздумала мне, обманщица, лгать? Не любишь его?.. А что же тогда, А что же тогда, как ложимся спать, В ночной темноте ты плачешь всегда? А что же тогда, как только уснешь, „Саро-джан! Саро!..“ — его ты зовешь?» — «Моси, джан-Моси! мне за это не мсти! Сегодня меня пощади, отпусти! Не хочешь — не буду его я любить, И звать уж не буду его я во сне… Боюсь я… не надо кинжалом грозить… Моси-джан, опомнись! не брат ли ты мне?..» XVI
И непримиримой, смертельной враждой Друзей разделил этот случай пустой. Родные в дом из дому стали ходить — Мирили их, да не могли помирить. Как мог непреклонный Моси потерпеть. Что неотмщен он, а рядом с сестрой Вдруг стал под венец бы обидчик Саро. Смерть лучше, чем в доме такого иметь… И жаждою мести горя, может быть, Он хочет пролить сестры своей кровь И грудь ей готов кинжалом пронзить, Чтоб с жизнью из сердца вырвать любовь. Быть может, с ночи, до восхода луны, Настойчивы в злобе, ожесточены, Враги друг у друга угонят овец, Чтоб ярость свою утолить наконец? Быть может, сегодня же ночью сгорит Стог хлеба на кровле — запас годовой, И хмурые скалы окрест озарит И вскинется к звездам язык огневой?.. ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
XVII
Рассвета лучом Чатиндаг [42] озарен. И, как с водопоя верблюды, на склон Гуськом из ущелья идут облака. В долине блестит и дымится река… Что ж полно смятенья селенье в горах? На кровлях толпится встревоженный люд, И юноши, ружья сжимая в руках, Толпою ко входу в ущелье бегут. XVIII
К толпе возбужденных событием людей Седой, величавый старик подошел И, пыхнув прокуренной трубкой своей, Сказал, указавши рукою на дол: «Я прошлую ночь — этак в полночь — не спал И, глаз не смыкая, в постели лежал… Всего я лишился на старости лет, — И сна и здоровья бывалого нет… Да… помню: был темный полуночный час, Вдруг пес забрехал за стеною у нас. „Эй, кто там? Уймись ты!“ — я крикнул ему. Гляжу — пес, как бешеный, кинулся в тьму!.. „Эх, времечко! — тут про себя я сказал. — Чем прежде я был, и чем нынче я стал? Бывало, один возле выгона спишь, Чуть шорох — и вскочишь, и в оба глядишь…“ Так вот, говорю, не сомкнул еще глаз; А помню — был горький, полуночный час… Две тени мелькнули, пустились бегом От пса и пропали во мраке ночном… Туда побежали». Толпа удальцов В ущелье сошла и двоих беглецов Недавние там отыскала следы, Терявшиеся на песке у воды. 42
Чатиндаг — вершина Бугорского хребта между Лори и Казахом, напротив села Дсех (ныне Туманян).
XIX
Шло время. Толпа деревенских парней Все горы обрыскала за сорок дней, Но только Саро-пастуха не нашла, Укравшего дерзко Ануш из села. И парни ни с чем воротились домой. Про удаль Саро говоря меж собой: «Эх, вот у кого нам пример надо брать! Друзья, вот как надо невест умыкать!..» Но, жаждою мести снедаемый, брат Беглянки Ануш не вернулся назад. Дал клятву Моси беглецов проследить, Убить их на месте и гнев утолить. В горах он скитался… Но вот как-то раз Со жницами-женщинами в поздний час, В изодранном платье, понурясь, тайком Беглянка вернулась в родительский дом. XX
«Эй, слышь, Вардишах [43] , коль любишь меня, Раскинь-ка на счастье горсть ячменя! Исчахнуть бы мне, ослепнуть бы мне! Послушай, что мне приснилось во сне: …Ущельем иду, где воды шумят, И овцы Саро в ущелье стоят, Язык обрели — и песню поют, Согласно поют, чудесно поют. Раскинь свой ячмень! Порадуй сестру! Ой, плох этот сон… Ох, он не к добру… О боже, врата свои нам открой; Ты нас сотворил, мы — прах пред тобой!.. Безгласные овцы в ущелье глухом Так пели, сестрица, как мы не споем; Бедняги Саро убогая мать С платочком пошла пред ними плясать…» — «Услышь, Манишак [44] , к несчастью твой сон. Гляди на ячмень — как падает он: Вот — зло, вот — добро… А это — гляди: Саро… он стоит на черном пути. Господь, молодца Саро пощади! В дом старой нани беду не пусти!..» 43
Вардишах — женское имя; буквально — роса на лепестках розы.
44
Манишак или Манушак — женское имя, буквально — фиалка.
XXI
И бродит Саро по горам родным. Как загнанный зверь, из оврага в овраг. И рок впереди, и пуля за ним. Луга ему — ад, и друг ему — враг. Когда ж на горах закат догорит И вечер дарит отрадную тьму, — Его баяти [45] печально звучит И горы-друзья внимают ему: «Ночные горы — эгей! Вас мое горе темней. Ой, горы, вам я кричу, Одни вы вторите мне. С надеждой к вам я бежал, Я так от мира устал! О горы, скройте меня В глухих расселинах скал! Как к дому друга, иду К скалистым кручам во льду. Умру, избавлюсь от мук, Ночлег спокойный найду. Умру… но как же она? Ах, эта мысль мне страшна. Пусть я избавлюсь от мук, — Она как будет одна?» 45
Баяти — протяжная печальная песня.
ПЕСНЬ ПЯТАЯ
XXII
Рыдает Ануш, пав на землю лицом. Соседки безмолвно столпились кругом; Не знают они, что ей, бедной, сказать, И чем обнадежить, и как утешать… Покамест бог миловал: бешеный брат Из дальних полей не вернулся назад… Но с пеной у рта жестокий отец Плюется, клянет несчастную дочь: «Пусть горе тебе принесет твой венец! Уйди ты, распутница, с глаз моих прочь! Подальше от дома свой стыд уноси, Уйди! Не позорь ты отца своего! Ты знала — его ненавидит Моси, Ты знала — что мы невзлюбили его! Так как же решилась ты с ним убежать? Нет! Лучше б тебе в могиле лежать!..» На крик старика всё селенье сошлось. И слышно: «Утихни!.. Умерь свою злость!» И сельский священник приплелся на крик — Осанистый белобородый старик. «Прочь, прочь уходите! — он людям сказал. — Уйдите, чтоб сам я всю правду узнал! Ануш всё мне скажет сама. И тогда Увидите, что поправима беда. Не плачь, успокойся, утихни, мой свет! Скажи мне, ты любишь его или нет? Сама захотела ты с ним убежать?. Сама? Ну, так должен я вас обвенчать,— И всё тут!. Эй! кто там так громко кричит?.. Да что там?.. Пускай кто-нибудь поглядит!.. Убил?.. Кто?.. Моси?.. Не хватало беды… Ануш, эй, Ануш!.. поскорее — воды!..» XXIII
Как бурный поток, что, свиреп и могуч. Внезапно бы на землю хлынул из туч. Как яростный вихрь, распахнувший крыла, Помчалась толпа парней из села. Спешат, уж не спрашивая ни о чем, Гонимые горем, как черным смерчом. Влетели в ущелье. И мнится — у ног Шипит и клубится кровавый поток… И вмиг — никого не осталось в селе. Теснясь, в нетерпеньи стоят на скале И, с трепетом вслушиваясь в каждый звук. Глядят напряженно. Но скалы вокруг Безмолвны. Лишь пену бушующих вод Бессонный Дэв-Бед по дну бездны несет. XXIV
И вот показался убийца из мглы Ущелья. Шаги неверны, тяжелы. Идет… Все черты его искажены, Глаза выраженьем ужасным полны. И — страшный, медлительный — к двери своей Прошел он, не глядя на лица людей; Повесил на столб волосатой рукой Ружье свое, схожее с черной змеей. Застыла толпа. Каждый — как онемел От страха… Никто и дохнуть не посмел, Молчат. Вдруг завыла старуха одна. Лицо раздирает и вопит она: «Арай!» [46] Это сын ее, сын… он убит. Она, обезумев от горя, бежит. И, страшен и нечеловечески дик, В пустынном ущелье звучит ее крик. 46
Арай — крик о помощи.
XXV
И с воплем «арай» исступленной толпой Все женщины кинулись узкой тропой В ущелье, за матерью вслед. И вдали Ее возле мертвого сына нашли. И плач их надгробный так скорбно звучал, Что душу, казалось, живым разрывал. И юноши с горестной думой в глазах Уселись понуро на ближних камнях. А женщины плакали — сгиб удалец… Жалели покинутых сирых овец, Бедняжку Ануш помянули потом Бездушным проклятьем. Скорбели о том. Что вот, мол, все юноши в горы пойдут, Саро одного лишь с собой не возьмут. Что некому будет собак накормить, Что с кровли начнут они, бедные, выть, Что палица с грозной щетиной гвоздей Покроется сажей на полке своей. Что длинный кинжал, украшенье стены, Заржавеет, вдвинутый праздно в ножны. Привыкшая к воздуху горных высот, Нани в этот год на яйлаг не взойдет; Одна будет дома несчастная мать Сидеть, горевать, о былом вспоминать… И каждое слово, что слышала мать О сыне, ей сердце могло б растерзать. И мать мертвеца начинает молить Хоть слово сказать, хоть глаза приоткрыть: «Что, солнышко, ты закатилось во тьму? Зачем не глядишь ты? Молчишь почему? Сын милый! Ты что изменил мне? Взгляни — Ты отнял могилу у старой нани!» Но бледные веки навек заперты. Застыли уста, и не дрогнут черты. Не слышит убитый земных голосов… Недвижно белеет полоска зубов. …И небо-врага проклинает она, Отчаянья и исступленья полна. И бога поносит, и волосы рвет, И снова рыдает, и снова зовет: «Ты солнцем за тучи упал, Саро-джан! Ты с ветви цветущей упал, Саро-джан! Тьма солнце убила мое, Саро-джан!.. И ночь наступила моя, Саро-джан!..» …И ночь наступила. И пала роса. И плачущих стихли вдали голоса. Лишь старый Дэв-Бед, в гриве пенных седин. Горюет и плачет в ущелье один. С грозной песней Мчится в бездне, И — горя полн — Бьет пеной волн О стены скал. За валом вал Разбивает И рыдает… Поделиться с друзьями: