Стихотворения и поэмы
Шрифт:
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Як нема в кишені злота, — Не соромиться наш зух! Бере наборг у Беллота… [124] Но, конята! Далі в рух!
Пискливый чертик в ротике ребенка — Вещь нудная. Мой сын еще в пеленках Его боялся — то-то сын-мудрец! Он с ним не свяжет, как его отец, Контрактов [127] в Киеве, с базаром конным, Со снегом мокрым, с кленом удивленным, Со старым домом, с криком торгашей И с пряником, который для детей Всего вкуснее, — лакомством убогим. Сын встанет на окрепнувшие ноги, Потом науку мудрую пройдет; Меж вороха отцовских книг найдет Он всеми позабытую книжонку И, в изумлении раскрыв глазенки, «Контракты» слово прочитает там. Меж тем, читатель, довелось и нам «Контрактов» запоздалые затеи Увидеть в детстве. Искренне жалею, Что на уэллсовой машине [128] вас К тем дням я не могу умчать сейчас, К тем дням, когда гудел весь Киев пьяно, Когда кареты, брички и рыдваны — Всё, как река, по улицам текло. Как хорошо, что время то прошло И никогда не возвратится боле! Ведь это ж крепостной — презренный, голый, Слезами, кровью замесивши пот, Дворцы построил для своих господ, Где панство, в бархате, в шелках расшитых, Встречало виртуозов знаменитых, Играло в карты, где вино текло Рекой, хоть заморенное село И за год денег тех не собирало, Что здесь за сутки дама рассыпала, Швыряли «контрактовичи»-паны! Теперь скажи, любитель старины, Ты не хотел бы «коррективов» этих? Окутанный туманом, на рассвете Старинный тихо движется рыдван; Его на сани Замитальский-пан Поставил мудро, едучи в дорогу, — За жизнь свою поездив очень много, Весне не доверял он с давних лет. С ним здесь лакей и старенький поэт Тибурций, носом в полусне клюющий; Он улыбается на всякий случай, Чтоб даже и во сне не пропустить, Коль Замитальский вздумает сострить. Однако пан (что можно счесть за диво) Ни ядовитой шуткой, ни игривой Обмолвиться не хочет: всё молчит, Попыхивая трубкой, да свистит Лихой мотив, поглядывая хмуро. Кто человека изучил натуру, Тому уж это был бы верный знак, Что выдумщик, гуляка и чудак, Не уступавший славному «Коханку» [129] , Не с той ноги поднялся спозаранку, — Тибурций даже знает, почему: Печальный вид мерещится тому — Продажа родового их именья. Но нет! Он на «контрактах», без сомненья (А где и как? Черт знает — где и как!), Наверняка обманет тех собак, Что кличут кредиторами! (Отмечу — Так Замитальский говорил…) Навстречу Любой дурак не крикнет во весь рот Противного и гадкого: «Банкрот!» А дальше что?.. Но как всё это сталось? Жилось так хорошо! Пилось! Гулялось! Мужик пахал. А дочки мужика Увеселяли пана-добряка, И низко кланялись ему соседи При встрече на пирушке иль обеде! И сразу — на! В веселье и гульбе Аукционом мерзостным тебе Какой-то запаршивевший чиновник В нос тычет! Кстати: надо безусловно Игру с медведем нынче ж воскресить. Да нет… не время! Нечем заплатить!.. Запас дорожный на санях тяжелых Привязан сзади. Всё ж к разряду «голых» Пан Замитальский не принадлежит: Там целый погреб ценных вин лежит, Окорока — на удивленье свету, И золото! Ох… золота и нету! Так! Разве малость… кучка векселей Неверных. А! Проклятье! Сто чертей! Когда-то у него гремели звонко Червонцев жарких полные бочонки, Поставленные рядышком в санях! А тронувшись в поход, он на торгах Купцам швырял червонцы — не иначе, — Ни разу в жизни не забравши сдачу, Что подобает только торгашам. Фи! Сдачу брать! Теперь зачем-то сам Он в Киев тащится, себе на диво, В соседстве с обезьяною плешивой (Так звал он Аполлонова слугу — Тибурция), что, выгнувшись в дугу, Храпит иль треплет языком досужим! И — вообще: зачем? Кому он нужен — Весь этот мир? И небо? И поля? Вся эта снегом скрытая земля? Вороны эти на столбах дорожных? И все повозки всех панов вельможных, Что по дороге тянутся гуськом? Бывало раньше: с радостным лицом Знакомых Замитальский обгоняет, С одними шутит, прочим — лишь кивает, Поглядывая гордо на чужих; А сколько панн, бывало, молодых Съезжалось в Киев с мыслью о супруге, Оружием имея стан упругий Да очи-стрелы!.. Только глянет он — И снег лица румянцем обагрен, И глазки вниз потуплены… Эх! Где ты, Пора, когда, по-старому одетый, Он в шумных залах полонез водил! У первых женихов он уводил Партнерш на танец — так, для смеха, сдуру… Липинскому [130] его фиоритуру Не постеснялся… Снова сердце ныть Как будто начинает (ненароком Толкнул Тибурция, а тот под боком Храпел вовсю)… Эге! Да он прилип — Не отдерешь! Прирос ведь, как полип! Поэт, подумаешь! Но в ту минуту, Долину миновавши, сани круто Рванулись в гору. И навстречу им Вдали блеснул узором золотым Высокий, стройный и лучистый Киев. Про Гедиминов тут и про Батыев Невнятно вдруг забормотал поэт, Очухавшись. А Замитальский: «Нет! Довольно киснуть! Ну-ка, хлопче, z bicza!» [131] И вот вспорхнула с быстротою птичьей Надежда, по-былому молода: «Как! Покориться? Сдаться? Мне? Ну, да! Не из таких!» Валит валом, бушует Приезжий люд. В блестящих, пышных сбруях Вдоль улиц кони быстрые летят, У лавочек приказчики кричат. Блестя гербами, катятся кареты (Теперь, читатель мой, уже нигде ты Сооружений не найдешь таких), Они невест привозят молодых Под взглядами мамаш благочестивых, И шарабаны панычей гулливых, И брички Бросмана [132] гремят кругом Весь день, без устали… А вечерком Поет какая-нибудь Каталани. А патриоты тихо про повстанье Речь тайную по уголкам ведут. Днем снова — покупают, продают, Плутуют, женихаются, условья Подписывают. Вечерами вновь их В театре мы встречаем, где «Бандит Венецианский» воет и гремит, «Свет» отражая, никогда не бывший. А те спешат по улочке утихшей Туда, где можно и водчонку пить, Да и любовь недорого купить (Тайком — второе, первое — открыто), Тех поит ресторатор знаменитый Венгерским крепким и клико со льдом… Вот и Марьян с «Кирилом-казаком»,— Хотя, бедняги, денег не швыряют, Зато везде, конечно, поспевают, И каждый (то-то рыцарская кровь!) Ввязаться в умный разговор готов. Лишь только бы компания нашлася… Еще носить не кончив траур, Стася, Однако, тоже с теткой прибыла На ярмарку. Серьезные дела У ней здесь были. Правда, танцевать ей, Пожалуй, рановато, — но крылатый За нею мчался кавалеров рой С изящной лестью, с шуткой записной Повсюду. И однажды, в миг счастливый, Гуляя как-то с тетушкой болтливой, Весенним ясным днем ослеплена, С Марьяном повстречалася она. Марьян ей молча, низко поклонился. Но разговор немой в глазах родился Меж ними. Правда стала им ясна: Он вновь любил. Любила и она,— Ведь горячей еще любовь пылает, Когда размолвка милых разлучает, А ревность только дразнит, как вино Наш аппетит (твердят о том давно Писатели, всё доказав умело). «Пить — дело панства, есть — холопье дело!» — Вскричал Марьян, подняв бокал вина. — А правда — в кубке, значит, пей до дна! И «балагулы» — по бутылке братья — Пьют (кто — в кредит, а кое-кто и платит). «Еще вина!» — кричат наперебой. Но вечереет. Двинулись гурьбой И очутились все в концертном зале. И вот он сел, волшебник, у рояля [133] И, волосы откинувши рукой, По клавишам ударил — и волной Вихрь пролетает по клавиатуре. Еще не буря — вздох далекой бури, Но замерли сердца!.. Уже болят От радости и страсти… Вот — гремят Вдали грома и громоздятся тучи!.. Как нестерпимо знойно!.. Вновь могучий Бьет клавиши властительной рукой. …И налетает звуков дивный рой, И ширится… И по стене высокой Бегут миры… О чародей жестокий, Мучь сердце, мучь! И проклят будь покой!.. И всё погасло. Кто ж, такой смешной, Здесь кланялся и кланяется снова? Кому?.. Еще средь скопища людского В хлопках холеных бархатистых рук Не догорел последний, черный звук, А уж кругом стрекочут: «Знаменито! Чудесно! Сколько силы!» И разбито Очарованье. Вновь он сел. Журчит Лесной поток. Далекий лес шумит. Бежит по листьям ветер легкой трелью. В ручье на солнце плещутся форели. К воде склонилась девочка, пред ней Сверкает чистым зеркалом ручей, Чтоб юный образ мог в нем отразиться… Неужто эти томные девицы И барыни, что здесь сидят вокруг И дружным хлопаньем лилейных рук Встречают иностранца-чародея, За пустяковую вину умеют Служанок дома по щекам хлестать? Кто мог бы здесь уверенно сказать, Куда он сам отправится с концерта? «Я карты брошу только после смерти!» — Так музыкант прославленный сказал. Что ж удивляться, коль его застал Пан Замитальский в клубном кабинете, Где счастья легкого искали эти, А те — ну, просто проводили ночь. Но, конкурентов оттеснивши прочь, Артиста, усадив за стол зеленый, Доклевывал какой-то князь. Крапленой Колодой (за спиной ходил слушок) Орудовал удачливый князек, Но что с того… Средь сизого тумана Пан Замитальский отыскал Марьяна, Который с неизменным «казаком», С каким-то спившимся вконец панком Играл азартно, ставя по копейке… И тут у Замитальского идейка Сама собой родилась: «Сделать свой Театр!» Счастливый замысел такой Был порожден отменным аппетитом. Теперь-то он заткнет уж всем несытым Заимодавцам глотки! Весь народ К нему повалит! Панство понесет Червонцев груды, кипы ассигнаций! Смелей за это дело надо браться, Побольше лишь «наяд» и «нимф» собрать, Таких, чтоб… руки начали дрожать, Когда посмотришь! Есть среди крестьянок Такие… свежие!.. …………………………………… Встает туманный Рассвет. Табачный синий дым висит Пластами в комнатах. Марьян сидит, Вдруг протрезвев, всё проиграв к тому же. А Замитальский, улыбаясь: «Друже! Тебе готов я проигрыш простить, Но… лишь одно хочу я получить… Я думаю — тебе не всё ль едино? Отдай мне эту… как ее?.. Марину!.. И всё назад получишь, так и быть». Марьян привстал: «Прошу вас не шутить!» Но через час — сменилася картина… И вскоре к Замитальскому Марина В навечное владенье перешла. …Осклизлая, сырая ночь была, Когда Марьян осклизлыми словами Марине всё, потупясь, рассказал. Но только он да мрак сырой узнал, Какая кара ждет его отныне: Кровь вольных предков вспыхнула в рабыне, Встал за спиною тенью мститель-дед, — И пану бросила она в ответ В лицо горящей жаркой головнею Проклятье, ненавистью налитое… 124
Ресторатор Белльот переезжал на время контрактов из Бердичева в Киев. (Контракты — см. ниже.).
125
Балагула — возчик. В переносном смысле «балагулами» называла себя разгульная польско-панская молодежь, нередко с известным налетом шляхетской, а то и украинофильской романтики, любители веселых приключений, пьянства, ярмарок, лошадей. Эпиграф переведен Б. Тургановым.
126
Пусть в кармане нет и злота — проживем мы как-нибудь! В долг добудем у Белльота… Эй, лошадки! Дальше в путь! Польская балагульская песня. — Ред.
127
Контракты — в прошлом ежегодная ярмарка в Киеве, куда съезжалось множество помещиков.
128
Уэллсова машина — см. его роман «Машина времени».
129
«Пане Коханку» — так прозвали, за излюбленную его поговорку, польского магната Карла-Станислава Радзивилла — кутилу, шутника, любителя пиров и празднеств.
130
Кароль Липинский (1790–1861) — известный скрипач.
131
«Pal z bicza!» — «щелкни кнутом, бичом!» Это считалось у старого польского панства особым шиком.
132
Брички Бросмана — изделие знаменитого мастера Бросмана из Галиции.
133
Здесь представлены некоторые черты знаменитого композитора и пианиста Ф. Листа, который бывал и выступал в Киеве во время контрактов.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Чи буде суд? Чи буде кара? [134]
1
По лужицам на постоялый двор Въезжает бричка. Кто б ни кинул взор На эту бричку, если даже кони Ему — ничто, постигнет, что персоне Среди персон сей служит экипаж, Что путник наш — приличий верный страж, Что им всегда научен будет кучер, Как выезд холить (надо лишь покруче С ним поступать, спусти ему лишь раз — Колеса перестанет мыть тотчас). Итак, приезжий — вывод несомненный — Был человек бывалый и степенный. Конечно, так. Еще не старый пан, Чей приобрел уже округлость стан, Из брички вылез, надавив рукою Плечо лакея. Перед ним дугою Седой мишурес гнулся на крыльце. Пан, с милою улыбкой на лице, Как малую пушинку, снял с сиденья Красавицу — супругу, без сомненья. «Покой, да лучший!» — «Пане, мы для вас И не такой найдем во всякий час! Вельможный пан! Вот радость-то какая! Забыли нас!..» — «Голубка! Дорогая! Устала?» — будто слов и не слыхал Почтительных, жене своей сказал Приезжий. «Да, немного, друг… дорога…» …Вошли в покой. Заботливость, тревога, Звучавшие в приезжего словах, Понятны нам: и за жену был страх, И страх другой — за существо второе. «По правде, не с охотою — не скрою — Иду я в город… Дело так велит! Ты отдохни. Головка не болит?» — «Нет, милый… только… нет, не знаю даже, Сказать ли… так хотела б я…» — «Куда же? Я для тебя…» — «В театр…» — «Ну, вот куда! Смотри, не получилась бы беда!» — «Беречься буду. Прямо нет терпенья, Так хочется увидеть представленье: „Днепровская русалка и злодей“». — «Твоей головке только до затей!.. Приехала, и полежать бы надо, А ты — в театр…» — «В глазах твоих досада. Ну, не сердись… к спектаклю отдохну». — «На жизнь свою сердиться, на весну? Ты хочешь — значит, будем на спектакле. А странная история — не так ли?.. Вновь с Замитальским… всё мне дико тут. С театра он — венец его причуд! — Добыть собрался прибыли большие». — «Но, друг… его певицы крепостные Не плохи… много свежих голосов… Какой-то там артист из поваров Так одарен… О нем — я так слыхала — По всей стране молва уж пробежала… Не знаю только…» — «Верь-ка всем словам! Твердил, бывало, дядя мой Адам: „Из пастухов цари тогда бывали, Когда по-человечьи рассуждали Ослицы…“ Но теперь другие дни. Где тонкость чувств? Где чувства? Где они, Извилины души высокой, горней, У свинопаса, повара, у дворни?» — «Марьян, ведь ты любил простой народ, Любил ты песни, что народ поет, И даже сам ты напевал, бывало, Как войско запорожцев выступало». — «Забыл и думать! Сплыло всё давно! Так иль не так, а всё же не должно Шляхетской и взыскательной натуре Подобной предаваться авантюре, Как Замитальский… Не хватает лишь, Чтоб он, стремясь умножить свой барыш, Сам пред людьми помчался в пляске дикой! Ну, я пойду… обед нам закажи-ка… Я, Стасенька, сейчас же возвращусь. С одним купцом никак не соберусь Покончить дельце… очень он упрямый!» И он пошел, уверенно и прямо, Походкой гордой. А она лежит И отдыхает. Маревом скользит Неясных помышлений вереница. Красавица! Тебе ведь и не снится, Что именно сюда твой муж Марьян, Тогда паныч-повеса, а не пан, Девчонок приводить велел, бывало… Но этому не он ведь дал начало, И этому не он положит край. А ты лежи, лежи и отдыхай! Ты хороша, как роза на рассвете! Всё к лучшему идет на этом свете. 134
Когда же суд? Когда же кара? — Ред.
2
И вот чуть слышный голос, прозвучав, Умолк. И умерла она меж трав И меж цветов, качающихся в балке. Навек усни, днепровская русалка! Марину в ней — узнать и не узнать! …Она! Конечно! Полно же молчать! Визжите, скрипки! Фонари, светлее! Ха-ха! Артистка! Чаровница! Фея, Проигранная в карты! Хлев свиной Для театральной своры крепостной Подходит. Гениально! Свинопасы, Одетые в сусальные прикрасы, Чаруют простоватых горожан!.. Глянь — Замитальский! Сам вельможный пан! Авантюрист… «Мы так всегда вам рады! А в мире лучшей нету ведь отрады, Чем с милыми друзьями… Ну, живей Ко мне! Мой новый повар — чародей! Что голодать! Вожу его с собою… Итак, прошу отужинать со мною, — Ей-богу, королевский майонез… Я мигом…» И, как мячик, он исчез. Уж он в конце сырого коридора: Там нужно проучить ему актера, Который спал пред рампою… Да! Спал! И вот «рецепт» мгновенно прописал Антрепренер: сонливую ворону Пощекотать немного… для разгона. Подумайте! А роль ведь так легка! Ведь мельника играл он! Старика! И бестия проучен был умело. Уладив неотложнейшее дело, Антрепренер — вернее, меценат — Балетных пощипал слегка дивчат И вышел; ох, возня всегда с балетом! Недавно (только это под секретом) В Бердичеве был случай: пущен в свет Впервые был пленительный балет Такой: «Амур, Сатиры и Дриады». Для панства лучшей не найти услады! Как раз в то время ярмарка была, — Пан Замитальский делал там дела: Ни труппы не щадил, ни декораций. Под потолок одна из легких граций Должна взлететь… Актеров заглуша, Весь зал ревел. Как девка хороша! И ножки — боже! Всё отдай, да мало! И вот внезапно — черт! — она упала С ужасным криком… Речь моя вольна, Простите, но скажу… была она… Беременна, и было то известно И Замитальскому. Но неуместно Нам возмущаться. Нужно ж было ей — Дриаде! Фу! — упасть среди огней И дико выть, ей — нимфе тьмы дремучей! Испортил всё досадный этот случай. Убыток вновь. Да как ему не быть! Дриаду ведь пришлось похоронить… А впрочем — это мелочь! Одиноко, Потупя взор, задумавшись глубоко, Сидит Марина. Ей пора давно Идти туда, где жить отведено Всей панской труппе. В грязную хибарку… Задумалась. Опять вскипая жарко, В ее душе вдруг разгорелась вновь Вся ненависть, что глубже, чем любовь, Что уж давно… с той ночи поднималась. Да! Это он! Она не обозналась: Ведь это он сидел сегодня там, В кругу дородных, разодетых дам, Панов сонливых, панычей шумливых И панночек в уборах прихотливых. Его уста, коварные уста, След от которых на ее лета Печатью лег, навек неизгладимой, — В ночи позорной, в памяти хранимой, Они шепнули лживые слова. Его уста презрительно, едва Кривились, пресыщённо и лениво. Марьянчик! А! Живешь ли ты счастливо? Поместье, и хозяйство, и жена? Твоим вином навеки я пьяна, Марьянчик! Пусть проклятие ложится… Нет! Нет! Что проклинать! Чему дивиться? Довольно слов, Марина! За дела! Ему подобных свора не мала! 3
Кровь черную на землю пролила Ночь сентября. Не видно уж села. Исчезли в мраке низенькие хаты. Лишь в панском доме, мраком не объяты, Сверкают окна — тени за стеклом: То профиль там покажется, потом Руки движенье. Нежных муз и граций Любитель щедрый (столько ассигнаций, Да и труда в спектакли он вложил!) — Пан Замитальский нынче пригласил На ужин и соседей и знакомых. Конечно, не в таких сейчас хоромах Он проживает — да, проходит всё! — Однако тут найдется то да се, — Карповичей, Медынских мы уважим. Долг хлебосольства — просто, пане, скажем! Поужинав, прополоскавши рот Венгерским, он изрядный анекдот Им рассказал; кому какое дело, Что дамы раскраснелись! Правда, смело Немного… смеха всё ж не превозмочь. Вот кровью черной сумрачная ночь И панский дом теперь уж затопила. Уснули все… Вин многолетних сила Дремоте чар немало придала. Кого же тут окутывает мгла, Как будто материнскою полою? Кто крадется к застывшему покою, Где свет угас и смолкли голоса? Как видно, свой: не слышно лая пса. Играет пес да ластится вертляво… Уснули! Спят! На сон спокойный право Дала им сытость и скрепила власть. Спит пан Медынский — лишь недавно всласть Он целовал спасенную Марину… Спит Замитальский, — погрузись в перины, Он лысину в подушках утопил… Спит пан Карпович, — в грезах совершил Он многие чудесные поступки… Младенцем спит, слегка надувши губки, Его толстуха, тощего ксендза Поклонница… Сомкнув свои глаза, Так соблазнительно вдоль одеяла В постели Стася руки разметала… И каждый в мир мечтаний унесен… С тобою явь сравнится ли, о сон, — Где, всё забыв, не внемлем укоризне, Где всё живет, но всё не то, что в жизни, Где ни сомнений, ни раздумий нет… Уснули! Спят! Дневных поступков след Их в запоздалый трепет уж не бросит! Вот пан Карпович — раз на сенокосе Он как-то был. И в этот самый день «Безбожного Вольтера дребедень» (Супруги набожной определенье) Иль «дивное народам вразумленье» (Вольтера так сам пан определял) — Ну, словом, на него тогда напал Дух вольтерьянский — может быть, в квадрате! А дурни-хлопы — этот сброд завзятый! — Тот день считали праздником большим. Смешно сказать! Да, нелегко жить с ним, С таким народом! Словно с дикарями! Коварный дождик брызжет над полями — Им всё равно! Им — праздник! Сто чертей! «Накажет бог!» — Ну, с помощью плетей Он всех их выгнал в поле в тот денечек. (Замечу я… так… только между строчек, Что сам Вольтер, по правде вам сказать, Умело мог хозяйством управлять, И прибыли считал он досконально.) И все-таки тоска брала буквально, Что мозг мужицкий сумраком одет. А впрочем, не на благо было б — нет! — Когда б они, тупые поселяне, В церковном не барахтались тумане, — В бунтарскую они бы впали тьму. (Приходский ксендз — хвала его уму! — Всё понимал: ведь сам творец «Кандида» По воскресеньям ездил — пусть для вида — На мессу, как последний из дворян, Пример давая добрый для крестьян.) А в общем — ну народец! Боже правый! Что за приметы, песни! Что за нравы! Какая бездна дикости глухой! Почтительности даже нет простой Пред институтом собственности, право! А в горечь дум к тому же влил отраву Мальчишка — он на панском поле пас Рябую телку… «Разве я припас Такое пастбище для мужичонки?» И не успел опомниться мальчонка, Как уж нагайка в воздухе свистит… Пусть в памяти он дольше сохранит, Как скот свой загонять в чужое поле! «Что? Я губу рассек тебе? не боле?.. Пускай отец увидит твой иль дед Моей учебы незаживший след. Пусть розгами еще проучит внука Иль сына. Да! Наука — так наука! Учить их по-иному? Никогда! Ни совести не знают, ни стыда!..» Спит вольтерьянец. Образ мальчугана, На чьей губе еще сочится рана, Не встанет ночью. Глупость! Легкий шрам! А ты, ты всех изысканней меж дам, Медынская! Взгляни: в воде зеркальной, Блистая белизною идеальной, Нагая грудь твоя отражена И плечи — их Тибурций, вполпьяна, Лилейными назвал. А брови эти!.. Но скрыты в обольстительном портрете Черты жестокосердия и зла: Когда у туалетного стола На горничных ты гневаться изволишь, Ты шпильками их прямо в груди колешь — За Клеопатрой царственной вослед. Да! Спишь и ты, в тебе тревоги нет, Под одеялом легким опочила. Твой муж — к нему богатство привалило — О юных позабыл своих годах, Твои желанья ловит он в глазах, Заботится, глядит, как на картину… Хотя, в театре увидав Марину — Мужичку и «актерку»: «Фу! Нашел!», Он побледнел немного… Злой укол Почувствовала Стася… Но и только! Мир не нарушен в доме был нисколько, И даже спора не произошло О том, чтоб к Замитальскому в село Поехать погостить по приглашенью. Спит и Марьян. Не спать? Смущаться тенью Былого? Проиграл? Кого? Пустяк! Ведь за коня готов был он и так Отдать ее. Мужичку — вон из списка! Ну а теперь, теперь она «артистка»! Сыта, в довольстве, в славе, черт возьми! Притом — ведь всё известно меж людьми — Сам граф Ловягин, кавалер столичный И к женской красоте не безразличный (Он ей вниманья много уделял И не одну красотку описал В брошюрке «К малороссам из столицы», Где лошади, собаки, молодицы В букет прелестный объединены),— Так этот граф — конечно, рождены Его мечты стремленьем эстетичным — Не поскупится «кушиком приличным» (Его слова) на то, чтобы скорей Купить Венеру эту… У дверей Была Марина, слышала, незрима, Как Замитальский в ухо «пилигрима Земных красот» и «эллина» такой «Куш» прошептал, что тот, став сам не свой, Лишь рот раскрыл. Однако тут уменье И время роль играют. Украшенье Всей труппы не отдать же за пятак! Слуга покорный! Нет! Он не простак! А ведь дела такого стали сорта, Что нужен «куш». С деревни ни черта Не вытянешь, а труппа… в свой черед С ней разоришься… Месяц — и банкрот… Затем-то Замитальский, кинув сети, Их затянул на страннике-эстете, Во сне червонцы ловит вновь и вновь… Ночь сумрачна. Как бы густая кровь Застыла, обагрив земные раны… …Вскочила Стася: «Что за отсвет странный? Огонь! Огонь!» Иль это всё во сне? Нет — огненные змеи по стене Ползут и ноги жалят тонким жалом!.. А за окошком, в очертанье алом, Мелькают люди, косы, вилы… А!.. «Вы пляшете? Терпели мы года! Пляшите же! Ведь наши вам когда-то Плясали обнаженные дивчата! Теперь, паны, пришел, как видно, час — Вы в пламени попляшете для нас! Бежать? Куда? Иль хочешь, чтоб поддела Я вилами твое нагое тело, Медынская?» — «А, вот и ты, Марьян! Эх, на словах когда-то был ты рьян! Про братство, про любовь болтал, про волю! Последняя любовница на долю Тебе, дружок, оставила пожар — Цветок румяный, новобрачным дар». — «А! Вы свершали договор торговый, Пан Замитальский, торговать готовый Всем светом, лишь бы отыскался спрос!» С Ловягиным из рдяной мглы вознес Хозяин руки белые. «Что? Ярко Горят огни? И души жег нам жарко Твоих утех, твоей забавы яд! Стоишь в окне? Твой жалкий молит взгляд: „Ведь я вам друг! Я человек душевный!“» Но вот топор сверкнул зарею гневной Из темноты… «Руби!» — «Да нет, постой!» — «Пусть греются!» — «Паныч наш дорогой! Мое дитя испортил ты, Оксану, Припомни-ка!» — «Пусть доблестному пану Припомнится тот радостный денек, Когда под звуки песни на пенек Он, пьяный, сел и криком наслаждался, А крик тот из конюшни раздавался. Стегать велел… разок… еще разок, Счет перепутав…» — «Вспомни-ка, панок, Припомни наши муки, наше горе, Наш горький пот и слез горючих море, Забавы, шутки! Жадный до похвал, Ты ради них, панок, учетверял Дни барщины!» — «Мы все тут, лицедеи! Твои, наш пан, корыстные затеи Нас оторвали от родных полей — Изображать вельмож да королей, Всё ж оставаясь жалкими рабами. Безвестный мир открыл ты перед нами, Нам показал приманку лучших дней, Чтоб нам казались вдвое тяжелей Те гири, что к ногам нам привязали!» — «Да, это мы сквозь тонкие вуали Невинною сияли наготой Перед распутной, пьяною толпой, Покрытые мучительным позором… Да, это мы предстали вашим взорам — Плясуньи, феи, нимфы и певцы…» — «Калеки дочки, нищие отцы, Да малолетки сироты, да вдовы. Слуга, стелиться под ноги готовый, Покорный пахарь, дикий волопас — Мы все пришли! Встречай, хозяин, нас! Неси меды! Разлей хмельные вина!» — «Да, это я, красавица Марина, Твой выигрыш, игрушечка твоя! Тут было скучно, сумрачно, а я Сто сотен свеч для пана засветила!» — «Бей! Режь! Пали!» И вот ширококрылый По всей усадьбе носится огонь. Уж не один хрипит предсмертно конь, Грызет поводья, дико бьет ногами Горячий прах. Пурпурными цветами, Кровавыми снежинками летят И падают, как снежные узоры, Те голуби, вздымал к которым взоры Пан Замитальский там, у флигелька… Возмездья час! Как нож Зализняка, Как сабли Гонты быстрые удары — Сверкает гнев. Конюшни и амбары, Скирды, овины жадный пламень жрет. Пусть всех, пусть всех назавтра повлечет В Сибирь свирепая, тупая сила. Пускай тюрьма! Пускай Сибирь! Могила! — Всё лучше, чем издевка, немощь, гнет!.. Наум, согбенный, в зареве встает, Встает Марко с виском окровавлённым, С ножом в руках — блестящим, освященным, Клейменые восстали в кандалах, Сгустились тучи, громы в небесах, И песнь Кармалюка гремит грозою. И надо всем, багряною звездою, Стоит она, сомкнув свои уста, Стройна, прекрасна, но уже не та, — Не та, кого бросала в плач кручина, — А — гром! А — гнев! А — мщение! — Марина! 455. ЖАЖДА
Поэма-видение
XXV годовщине Советской власти на нашей славной Украине — посвящаю
Первый голос
Великой и чистой воде, Что нас освежает и поит, Что студит в горячем труде, Что после сраженья покоит, Что отдых усталым дает, Что юных на подвиги будит, — Пусть слово простое мое Посильною жертвою будет. Кто жажду без меры знавал, Тот меру словам моим знает. Когда, словно огненный вал, Всю землю жара заливает, Когда всё, что в зное слегло, О ливне спасительном просит, — О, темное тучи крыло Блаженное счастье приносит! «Хоть капельку влаги!» — В огне, В агонии дол бездыханный, — И катится гром в вышине, Такой долгожданно-нежданный. «Хоть каплю! Спеклось… запеклось!» — В сухом ковыле замирает… И вдруг взорвалось, понеслось… Бежит, ворожит, распевает. И снова весна! И опять Топочут над пажитью кони, И миру отрадно сиять На влажно-дымящемся лоне. Кто знает походных дорог И пыль, и ухабы, и камень, Усталость натруженных ног, Неистовый солнечный пламень; Огонь запорошенных ран, Иссякнувший голос в гортани, И небо, как высохший жбан, И землю, сухую до грани; Кто шел, выполняя приказ, Вперед — под тяжелой поклажей, Кто знает, как сладок для глаз Лазоревый отсвет миражей, — Тот знает, что значит река, Прильнувшая к травам зеленым, Бегущая издалека, Манящая лоном студеным. О воды! Земная краса! Прохладные, страсть утолите! Разверзшиеся небеса, Стремите, струите, поите! О реки! Любимых милей! Кружася с землею со всею, Несите вы счастие ей — И песнею станьте моею! Второй голос
«Хлеб не швыряйте, он святой!» — В суровости притворной, Бывало, скажет дед седой Нам, детворе проворной. «Вы не играйте хлебом — грех, За это бог накажет», — Счастливый сдерживая смех, Бывало, мать нам скажет. И время шло… И подросли И возмужали дети, В сердцах забвеньем поросли Простые речи эти. И слово «грех», как пыльный хлам, В архив навеки сдали. Иным, неслыханным словам Учить детей мы стали. Но всё же стойким было в нас Тех — старых — слов вторженье. Испытываем и сейчас Мы к хлебу уваженье. Затем, что труд, и крепкий пот, И жита дух медовый Всему живому жизнь дает И слов источник новый. А тот, кто щедрою рукой Зерно бросает в недра, Тот сам на ниве вселюдской Взойдет пшеницей щедро. Третий голос
Черемуховою вершиной Играют вешние ветра, И сердце с песней соловьиной На поединке до утра. И в каждом лепестке пахучем, В любом ростке, ожившем вновь, Пылает полымем кипучим Вся жизнь моя и вся любовь. И тропы сходятся медвежьи К тебе, властительнице нет,— На белые твои одежды Летит черемуховый снег. Ветрами ахнула, дохнула, И прилетела, притекла, И руки настежь распахнула, И шелк откинула с чела. Как будто бы дивясь, ресницы Раскрыла широко — в простор, И сон, что век не переснится, С зеленых покатился гор. И облака цветов душистых Росою тают на устах, И ночь в сверкающих монистах До петухов стоит в дверях. Раздвигается завеса минувшего. В тумане встают силуэты.
Силуэт первый
Мальчишка в потертом кафтане. Котомка. В ней хлеба кусок. И вечер. И город в тумане. И боль перетруженных ног. Когда б не упасть, не споткнуться. Дойти, добрести и войти! Когда б хоть не взять, так коснуться! Нет, взять! Отобрать! Унести! И падает вечеру в ноги Усталость поблекшего дня. И грязные брызги. «С дороги!» — Барчук погоняет коня. Силуэт второй
Вышивает, распевает, У окошечка присев. И никто того не знает, Где узор, а где напев. Всё бы пела — без разбору. Вышивала б — всей земле! Хата. Мать стара и хвора. Хлеб зацветший на столе. «Ты б хоть хлебушка поела, Огонька бы добыла!..» …Страшно вытянулось тело. Ночь. И в сердце — ночь и мгла. Силуэты
Сотни, тысячи и миллионы. Сколько выцветших глаз… а седин! Сколько сгорбленных, изможденных, И замучены все, как один. Мир — что радуга! С речки до лесу Высоко развернулась она, Сквозь цветистую эту завесу Виден легкий рисунок челна. А для них — ни красот, ни приманок, Что им радуга, небо, земля? Только хрипы глухих перебранок, Только рвущая горло петля. Сотни, тысячи и миллионы… Боль горба да глухая судьба… Лишь проклятия, вопли и стоны… И встает над землею борьба. Поделиться с друзьями: