Стихотворения и поэмы
Шрифт:
3
В той лодке — брат и я. Земля пусть над тобой Пушинкою лежит, Иван мой молчаливый! Спасибо, братья, вам. Мечтатели душой, Вы оба были так сердечны, незлобивы. Покуда я живу, живете вы со мной, Исчезнем вместе мы, как песни переливы, Как песня грустная далеких чумаков, Навек замолкшая меж заливных лугов. 4
Был не болтлив Иван. Молчальника такого С жемчужницей сравню, которая свой дом Привыкла открывать лишь изредка. Ни слова Не скажет брат, когда он в обществе чужом. Зато, сменив пиджак на куртку рыболова, В часы, когда вода мерцает серебром, Он оживал, он пел, немало зная песен, И анекдот его тогда был интересен. 5
Событий множество он помнил и имен, Он в памяти хранил запас вещей огромный. Когда он говорил, вставал из мглы времен Отец горячий наш, с ним — Антонович скромный (Был с юных лет еще союз друзей скреплен). Их Юзефович гнал, бранил Пихно погромный, А Лысенко любил, Старицкий уважал И «Диоскурами» Иван Франко назвал. 6
Былое осуждать иной куда как шибок! — Разумный надобен к истории подход. Среди великих битв, среди ничтожных сшибок Пусть понимать ее нас каждый учит год И каждый новый день. Не избежал ошибок По молодости лет и автор в свой черед. (Я от критической не укрываюсь кары, Но помните: пишу всего лишь мемуары.) 7
Мне перед критикой пришлось держать ответ За эти вот мои «забытых предков» тени. Я рисовал людей давно прошедших лет Карандашом своих тогдашних впечатлений. Иначе б я судил сейчас, а может, нет: Не всякий критик ведь не знает заблуждений. А впрочем, в старину не забираясь вспять, Я Антоновича не стану защищать. 8
Еще студентами, едва наступит лето, Вдвоем — отец и он — на лошадях, пешком Отправятся в поход. Всё солнышком согрето, Хлеба колышутся в разливе золотом. Навстречу пешеход. Дедок Микита это… На палку опершись, рассказом о былом Неугомонный дед всегда готов делиться, В один плетя венок и быль и небылицу. 9
Он Колиивщину припомнит: «Бил панков…» И трубкою взмахнет, рассказ свой подтверждая… «Да лет-то сколько вам?» — «Мне, милые, годков Без счету, без конца, как синих волн в Дунае! Здесь, вижу, все свои и нету болтунов, — Так вот, послушайте. Уж я, Микита, знаю: Недаром кровь лилась. Скажу вам, хлопцы, так,— Еще среди людей гуляет Железняк!» 10
«Пока таится он и срока ждет, но люди Не раз встречались с ним, — и я, чтоб не солгать… Ужо настанет день — в субботу это будет, — И он объявится… Тогда-то воевать Голота примется! Панов-то поубудет, Их всех повырежут — вот будет благодать… Но обо всем молчок! Кто это разболтает, Того сам Железняк жестоко покарает». 11
А то бывало так: друзья среди полей Ватагу косарей встречают вечерами. Им ужинать пора. И всё темней, темней Горит костер. И вот уж угасает пламя. И вот уже кулеш готов для косарей, И ложки поднялись. «А не хотите ль с нами Отведать кулеша?» Умаялся народ… Кто косит для себя, лишь тот не устает! 12
Так или иначе, земля всему причина. Землице б вольной быть: «где хочешь, там и сей!» Какой-нибудь Мусий (рябой, а молодчина) В цель прямо угодит пословицей своей: «Пшеница — мужики, а господа — мякина. Бери лопату лишь да хорошенько вей!» И с ложками опять к еде стремятся руки, И бодрый смех по всей разносится округе… 13
Так путешествуя, отец покойный мой И песен всяческих наслышался немало… Кто песню не любил! Лишь пень глухонемой Не чувствует ее. Чье сердце не дрожало, Когда звучал вдали девичий хор живой, А солнце на воде под вербой угасало, Последний кинув луч? Скажите, в ком из нас Надежд не пробуждал такой вечерний час? 14
К девичьим голосам за речкой в час заката Прибавятся еще и хлопцев голоса, И ночь становится от пенья их крылата, И песнями полны и рощи, и леса. Как дышится легко! Как сладко пахнет мята! Вдыхать бы грусть лугов… О ты, моя краса, Песнь украинская, ты, в муках изнывая, Тараса родила, великая, родная! 15
Бродячих двух друзей встречали средь полян То писарь волостной, а то «чиновный» сотский, А иногда и сам розовощекий пан Заметит: «Ну и ну, — костюм-то не господский, А разговор не прост! Они мутят крестьян!» (Свидетелем того был эконом Заблоцкий.) Хоть не было ножей у наших двух друзей, Их гайдамаками считали без ножей! 16
Подпанков и панов цветную галерею Студенты видели в экскурсиях своих. Тот, простаком прослыв, спокойно, не краснея, Деревню обирал и грабил за троих, Другой гуманностью прославился своею (Шевченко нам в «Княжне» нарисовал таких) — За радости любви голландскою коровой Покрыток награждал хозяин образцовый. 17
Панка Иван мой знал, — большой оригинал Помещик этот был: он нравом норовистым Уездных барышень с младенчества пугал, А после, сам себя провозгласив буддистом, Стеной в три сажени (забор был прежний мал) Он вотчину обнес, считая мир нечистым. Ограда та была, признаться, не плоха: Воров боялся пан сильнее, чем греха. 18
Соседей угощал лучком да кислым квасом, Санскритом поглощен, чудак-забавник тот. Обжору он бранил, считая лоботрясом, А гости со двора — спешит набить живот: Барашка скушает и честь воздаст колбасам… Сидит в кальсонах он, ладонь о чрево трет, И сладкий стол обжор ему — обжоре — сладок, А грош даст мужику — и тут же с ним припадок. 19
Иван рассказывал, а меж болотных трав Дощаник наш скользил по ряске, мимо лилий, И капли с удочки стекали за рукав, Но первые лучи одежду нам сушили. Казалось, целый мир в воде среди купав! В травинках свет играл, и тени в них бродили. Ребенку малому, всё странно было мне: И тихий звук в воде, и отзвук в вышине. 20
Богдан был средний брат. Захожая Одарка На брата моего лишь глазом поведет, Иль пустомели речь души коснется жаркой, Или в душе придет веселию черед, Иль — что таиться в том — его согреет чарка,— Мой средний брат Богдан ликует и поет. На всё он песнею, как эхо, откликался, На всё он отвечал, с чем бы другой не знался. 21
Нет! Имя нимфы той — поэтам дорогой — Я мыслю, нам нельзя изъять из обихода, Хоть эхо и зовут украинцы луной. Здесь следует сказать, что множество народа На этом обожглось. У слов обычай свой, У слов, как у людей, свой нрав, своя природа И странность жребия. И сам языковед Дивится судьбам слов среди туманных лет. 22
Встречается знаток; он с видом Моисея Скрижали нам несет: «Того-то избегай!» Законник говорит: «Я властию своею На сем кладу запрет». Мне чужд его Синай. Цепей не признают ни слово, ни идея; Вдобавок, чтоб судить, законы твердо знай… (Узор «Беневского» и «Домика в Коломне» Октаволюбие в образчики дало мне.) 23
Наш славный Вересай, Гомер родных полей, Был должен выступать в столице на концерте. Со сцены к старику струилось, как ручей, Актрисы пение. Вот, верьте иль не верьте, Кобзарь затрепетал, он так сказал о ней И голосе ее (слова избегли смерти): «Эх, пани и поет! Немало бы я дал, Когда бы голоском таким вот обладал!» 24
Однако очередь и старика настала. С распорядителем на сцену вышел он И скрытому во тьме, невидимому залу Отвесил поясной, мужицкий свой поклон. Настроил инструмент — и тихо зазвучала Бандура славою казачьей. Перезвон Не слишком громок был, но вздрогнула певица: «Я всё бы отдала, чтоб в пенье с ним сравниться!» Поделиться с друзьями: