Поскрипывал ремень на чемодане,Позвякивала ложечка в стакане,Тянулся луч по стенке за лучом.О чем они? Не знаю. Ни о чем.Подрагивали пряжки и застежки.Покачивались платья и сапожки.Подмигивал, помаргивал плафон.Покряхтывал, потрескивал вагон.Покатая покачивалась полка.Шнурок какой-то бился долго, долгоО стенку металлическим крючком.О чем они? Не знаю. Ни о чем.Усни, усни, усни, сгрузили бревна.К восьми, к восьми, к восьми, нет, в девять ровно.Все блажь, пустяк, прости меня, все бред.Попробуй так: да — да, а нет — так нет.Ах, стуки эти, скрипы, переборы,Сдавался я на эти уговоры,Склонялся и согласен был с судьбой,Уговоренный пряжкой и скобой.
КРУЖЕВО
Суконное с витрины покрывалоОткинули — и кружево предсталоУзорное, в воздушных пузырьках.Подобье то ли пены, то ли снега.И к воздуху семнадцатого векаПрипали мы на согнутых руках.Притягивало кружево подругу.Не то чтобы я предпочел дерюгу,Но эта роскошь тоже не про нас.Про Ришелье, сгубившего Сен-Мара.Воротничок на плахе вроде пара.Сними его: казнят тебя сейчас.А все-таки как дышится! На светеНет ничего прохладней этих петель,Сквожений этих, что ни назови.Узорчатая иглотерапия.Но и в стихах воздушная стихияВсего важней, и в грозах, и в любви.Стих держится на выдохе и вдохе,Любовь — на них, и каждый сдвиг в эпохе.Припомните, как дышит ночью сад!Проколы эти, пропуски, зиянья.Наполненные плачем содроганья.Что жизни наши делают? Сквозят.Опомнимся. Ты, кажется, устала?Суконное накинем покрывалоНа кружево — и кружево точь-в-точьПеснь оборвет, как песенку синица,Когда на клетку брошена тряпица:День за окном, а для певуньи — ночь.
Был туман. И в тумане…
Я. Гордину
Был туман. И в туманеНаподобье загробных тенейВ двух шагах от французов прошли англичане,Не заметив чужих кораблей.Нельсон нервничал: он проморгал Бонапарта,Мчался к Александрии, топтался у стен Сиракуз,Слишком много азартаОн вложил в это дело: упущен француз.А представьте себе: в эту ночь никакого тумана!Флот французский опознан, расстрелян, развеян, разбит.И тогда — ничего от безумного шага и плана,Никаких пирамид.Вообще ничего. Ни империи, ни Аустерлица.И двенадцатый год, и роман-эпопея — прости.О туман! Бесприютная взвешенной влаги частица,Хорошо, что у Нельсона встретилась ты на пути.Мне в истории нравятся фантасмагории, фанты,Все, чего так стыдятся историки в ней.Им на жесткую цепь посадить варианты,А она — на корабль и подносит им с ходу — сто дней!И за то, что она не искусство для них, а наука,За обидой не лезет в карман.Может быть, она мука,Но не скука. Я вышел во двор, пригляделся: туман.
СЛОЖИВ КРЫЛЬЯ
Крылья бабочка сложит,И с древесной корой совпадет ее цвет.Кто найти ее сможет?Бабочки нет.Ах, ах, ах, горе нам, горе!Совпадут всеми точками крылья: ни щелки, ни шва.Словно в греческом хореСтрофа и антистрофа.Как богаты мы были, да все потеряли!Захотели б вернуть этот блеск — и уже не могли б.Где дворец твой? Слепец, ты идешь, спотыкаясь в печали,Царь Эдип.Радость крылья сложилаИ глядит оборотной, тоскливой своей стороной.Чем душа дорожила,Стало мукой сплошной.И меняется почерк.И, склонясь над строкой,Ты не бабочку ловишь, а жалкий, засохший листочек,Показавшийся бабочкой под рукой.И смеркается время.Где разводы его, бархатистая ткань и канва?Превращается в теменьЖизнь, узор дорогой различаешь в тумане едва.Сколько бабочек пестрых всплывало у глаз и прельщало:И тропический зной, и в лиловых подтеках Париж!И душа обмирала —Да мне голос шепнул: «Не туда ты глядишь!»Ах, ах, ах, зорче смотрите,Озираясь вокруг и опять погружаясь в себя.Может быть, и любовь где-то здесь, только в сложенном виде,Примостилась, крыло на крыле, молчаливо любя?Может быть, и добро, если истинно, то втихомолку.Совершенное в тайне, оно совершенно темно.Не оставит и щелку,Чтоб подглядывал кто-нибудь, как совершенно оно.Может быть, в том, что бабочка знойные крылья сложила,Есть и наша вина: очень близко мы к ней подошли.Отойдем — и вспорхнет, и очнется, принцесса БрамбилаВ разноцветной пыли!
Сентябрь выметает широкой метлой…
Сентябрь выметает широкой метлойЖучков, паучков с паутиной сквозной,Истерзанных бабочек, ссохшихся ос,На сломанных крыльях разбитых стрекоз,Их круглые линзы, бинокли, очки,Чешуйки, распорки, густую пыльцу,Их усики, лапки, зацепки, крючки,Оборки, которые были к лицу.Сентябрь выметает широкой метлойХитиновый мусор, наряд кружевной,Как если б директор балетных теплицОчнулся — и сдунул своих танцовщиц.Сентябрь выметает метлой со двораЗа поле, за речку и дальше, во тьму,Манжеты, застежки, плащи, веера,Надежды на счастье, батист, бахрому.Прощай, моя радость! До кладбища ос,До свалки жуков, до погоста слепней,До царства Плутона, до высохших слез,До блеклых в цветах элизийских полей!
Там — льдистый занавес являет нам зима…
Там — льдистый занавес являет нам зима,Весной подточенная; там — блестит попона;Там — серебристая, вся в узелках, тесьма;Там — скатерть съехала и блещет бахромаЕе стеклянная, и капает с балкона;Там — щетка видится; там — частый гребешок;Там — остов трубчатый, коленчатый органа;Там — в снег запущенный орлиный коготок,Моржовый клык, собачий зуб, бараний рог;Там — шкурка льдистая, как кожица с банана;Свеча оплывшая; колонны капительВ саду мерещится; под ней — кусок колонны –Брусок подмокший льда, уложенный в постель,Увитый инеем, — так обвивает хмельРуины где-нибудь в Ломбардии зеленой.Все это плавится, слипается, плывет,Мы на развалинах зимы с тобой гуляем.Культура некая, оправленная в лед,В слезах прощается и трещину дает,И воздух мартовский мы, как любовь, вдыхаем.
Как клен и рябина растут у порога…
Как клен и рябина растут у порога,Росли у порога Растрелли и Росси,И мы отличали ампир от барокко,Как вы в этом возрасте ели от сосен.Ну что же, что в ложноклассическом стилеЕсть нечто смешное, что в тоге, в туманеСгустившемся, глядя на автомобили,Стоит в простыне полководец, как в бане?А мы принимаем условность, как данность.Во-первых, привычка. И нам объяснилиВ младенчестве эту веселую странность,Когда нас за ручку сюда приводили.И эти могучие медные складки,Прилипшие к телу, простите, к мундиру,В таком безупречном ложатся порядке,Что в детстве внушают доверие к миру,Стремление к славе. С каких бы мы точекНи стали смотреть — все равно загляденье.Особенно если кружится листочекИ осень, как знамя, стоит в отдаленье.
Если камешки на две кучки спорных…
Е. Невзглядовой
Если камешки на две кучки спорныхМы разложим, по разному их цвету,Белых больше окажется, чем черных.Марциал, унывать нам смысла нету.Если так у вас было в жестком Риме,То, поверь, точно так и в Ленинграде,Где весь день под ветрами ледянымиКамни в мокром красуются наряде.Слышен шелест чужого разговора.Колоннада изогнута, как в Риме.Здесь цветут у Казанского собораТрагедийные розы в жирном гриме.Счастье — вот оно! Театральным жестомТень скользнет по бутонам и сплетеньям.Марциал, пусть другие ездят в Пестум,Знаменитый двукратным роз цветеньем.
И пыльная дымка, и даль в ореоле…
И пыльная дымка, и даль в ореолеВечернего солнца, и роща в тумане.Художник так тихо работает в поле,Что мышь полевую находит в кармане.Увы, ее тельце смешно и убого.И, вынув брезгливо ее из кармана,Он прячет улыбку. За Господа БогаБыть принятым все-таки лестно и странно.Он думает: если бы в серенькой куртке,Потертой, измазанной масляной краской,Он сунулся б тоже, сметливый и юркий,В широкий карман за теплом и за лаской, –Взовьются ли, вздрогнут, его обнаружа?Придушат, пригреют? Отпустят на волю?За кротость, за вид хлопотливо-тщедушный,За преданность этому пыльному полю?
ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ
«Таврический сад»
«Дневные сны»
«Живая изгородь»
Небо ночное распахнуто настежь — и нам…
Небо ночное распахнуто настежь — и намВесь механизм его виден: шпыньки и пружинки,Гвозди, колки… Музыкальная трудится тамФраза, глотая помехи, съедая запинки.Ночью в деревне, шагнув от раскрытых дверей,Вдруг ощущаешь себя в золотом лабиринте.Кажется, только что вышел оттуда Тезей,Чуткую руку на нити держа, как на квинте.Что это, друг мой, откуда такая любовь,Несовершенство свое сознающая явно,Вся — вне расчета вернуться когда-нибудь вновьВ эти края, а в небесную тьму — и подавно.Кто этих стад, этой музыки тучной пастух?Небо ночное скрипучей заведено ручкой.Стынешь и чувствуешь, как превращается в слухЗренье, а слух затмевается серенькой тучкой.Или слезами. Не спрашивай только, о чемПлачут: любовь ли, обида ли жжется земная –Просто стоят, подпирая пространство плечом,Музыку с глаз, словно блещущий рай, вытирая.
Ночной листвы тяжелое дыханье…
Ночной листвы тяжелое дыханье.То всхлипнет дождь, то гулко хлопнет дверь.«Ай, ай, ай, ай» — Медеи причитаньеВо всю строку — понятно мне теперь.Не прочный смысл, не выпуклое слово,А этот всплеск и вздох всего важней.Подкожный шум, подкладка и основа,Подвижный гул подвернутых ветвей.Тоске не скажешь: «Встань, а я прилягу.Ты посиди, пока я полежу».Она, как тень, всю ночь от нас ни шагу,Сказав во тьму: «За ним я пригляжу».Когда во тьме невыспавшийся ветерНаходит нас, неспящих, чуть живых,Нет ничего точнее междометий,Осмысленней и горестнее их.Кто мерил ночь неровными шагами,Тот знает цену тихому «увы!».Все, все, что знает жалкого за нами,Расскажет ночь на языке листвы.