Стихотворения. Сенсации и замечания госпожи Курдюковой
Шрифт:
Сочувственную рецензию напечатала позднее и «Библиотека для чтения», соединив рецензию с некрологом: «Благоразумнейший из людей, он ставил честолюбие гораздо ниже каламбура, почитал первою потехою — жить честно, благородно, и первым делом смеяться безвредно над всем, начиная с самого себя, — кончил веселую книгу, и с последнею шуткою бросил перо и жизнь вместе, как вещи отныне впредь ненужные. Не шутите, прошу вас, над шутками — шутка самое серьезное дело на этом свете. Все важное пропадает; одна только шутка бессмертна... И, что ни говорите, «Курдюкова» принята Русью как национальная шутка, как родная, в высшей степени своя острота. «Курдюкова» останется на Руси народным творением: так хорошо в этой книге схвачена и выражена самая комическая черта нашей первозданной образованности... Доказательство того, что Мятлев, при всем пристрастии к самой легкой и пересмешливо-шутливой форме, одарен был истинно-поэтическою душою и сильно чувствовал прекрасное, служат эти свободные, добровольные, мгновенные переходы от потехи, карикатуры, шутки к трогательному и возвышенному». [53]
53
«Библиотека для чтения», 1844, т 62, с. 57.
Пройдет меньше пятнадцати лет, и та же «Библиотека для чтения», которая так заступалась за Курдюкову, после выхода в свет первого полного собрания сочинений Мятлева в 1857 году совсем иначе отзовется о его поэме (правда, оказавшись в руках уже другого редактора — А. В Дружинина). В этот период, накануне шестидесятых годов, и поэзия Мятлева, и его поэма кажутся чем-то странным и нелепым, явлением, находящимся вне искусства.
«Что такое госпожа Курдюкова, — писал в своей статье В Водовозов, — есть ли это какой-нибудь тип? Есть ли в том представлении, которое слагается о ней из ее «сенсаций» и «замечаний», что-нибудь характеристическое, человеческое, наконец, даже правдоподобное. Решительно ничего; госпожа Курдюкова — химера, чудовище, что-то среднее между гимназистом третьего класса, помещицей и посадской бабой... Г-жа Курдюкова на каждом шагу останавливается и рассуждает о вещах, заставляющих предполагать в ней образования настолько же, насколько его было в самом авторе: она знает, что такое Ганза, читала Милота, Карамзина, намекает на отношение Новгорода к Московскому князю... Но необыкновенная ученость не мешает госпоже Курдюковой обнаруживать в своих впечатлениях и замечаниях невежество и дикость, свойственные деревенской бабе...» [54]
54
«Библиотека для чтения», 1857, т, 143, с. 45.
Критик вообще резко отзывается о некоторых принципах поэзии Мятлева, в частности отвергает «макаронический» стих. На этом основании он отвергает и одно из лучших сатирических стихотворений Мятлева «Сельское хозяйство», построенное как своеобразный диалог, в котором одна сторона говорит по-русски, другая — по-французски.
Как ясно из приведенных цитат, критиков смущала прежде всего раздвоенность героини-повествователя. Действительно, если рассматривать этот образ как слитный, связанный в некоем единстве, как цельный характер или как тип, то Курдюкова начинает казаться странно раздвоенной: она и умна, и образованна, и начитанна — и одновременно груба, тупа, невежественна.
Для ее характеристики у Мятлева есть два приема, повторяющихся из главы в главу. Каждую свою поездку в тот или иной город, в тот или иной дом она заканчивает упоминанием о том, что она голодна, и описанием меню ее обеда или ужина, и в каждой главе обязательно присутствует хвастливое и донельзя смешное описание туалетов, в которые она облачается на приемы, в гости, на званые вечера. Вот описание одного из обедов в главе о поездке по Швейцарии:
Но пора нам и к столу, Чтоб не дожидались втуне Нас обедать в Лаутербрунне. Как пришли мы — на столе Суп стоял. Ком в у вуле, Есть минуты, есть и журы, Где все прелести натуры Променяешь на кусок Буженины, на задок Жареной простой пулярдки! Инспирацьи как ни жарки, А желудок не свой брат!Это далеко не самое подробное из описаний меню ее обедов, завтраков и ужинов, по представляющее, так сказать, «теоретическое обоснование» этих описаний. Она на всем протяжении поэмы упоминает о еде и подробно, со вкусом и удовольствием, описывает, что было съедено, отличаясь при этом аппетитом Гаргантюа.
Таким же сквозным мотивом является и мотив туалетов Курдюковой:
Хочется мне быть одетой Как возможно манифик — Суаре дипломатик. Отличилася Анета: Я прекрасно разодета, Жемчуги и де коро, Э ма роб а гран каро, Черной блондою обшита, Дез-аграф из малахита, Башмаки кулер сафран, Э де букльз-а л'анфан, А над ними диадима, С мозаикою из Рима, И вуаль ан петинет, А в руке большой букет.Но образ Курдюковой построен не столько на этих внешних мотивах, сколько на нелепости и невежестве ее рассуждений. Она начитанна — вспоминает и Карамзина, и многих других авторов, но эти ассоциации часто завершаются комическим резюме, нелепым применением цитаты:
Остров Борнгольм! Кто не знает? Русский всякий тут вздыхает, Потому что Карамзин Сочинил роман один Пречувствительный, презнатный, И притом весьма приятный. Мне же — что таить грехи? — Очень нравятся стихи: «Законы осуждают Предмет моей любви», [55] — Они напоминают Волнение в крови, Когда, будучи при месте, Кажется, рублей за двести, Мой супруг попал под суд. Как я их певала тут! Как я в горести мечтала, Что в Борнгольме я вздыхала. В мыслях слились Курдюков, И законы, и любовь.55
Цитата из стихотворения в повести H. M. Карамзина «Остров Борнгольм».
Такое неожиданное применение находят в рассуждениях Курдюковой не только цитаты, но и предметы, которые она видит, и исторические легенды, которые ей рассказывают. Упоминая о противоречащих друг другу теориях, встречающихся в науке, она пишет:
...По мне, наука Преопаснейшая штука!.. ...В философии, заметим, Что за перекоры встретим О врожденности идей! У малюток, у детей, У ребенка в колыбели Мысли, дескать, уж созрели; Он их в свет с собой несет. Он кормилицу сосет, А уж ведает, бедняжка, Что песочница не чашка, Что подсвечник не фонарь И что поп не пономарь. Для чего же воспитанье, Для чего? Ну, для узнанья, Ошибается ли он.Весь комизм образа Курдюковой основан на том, что путешествие, которое приносит ей много нового, вводит в круг ее размышлений новые предметы, легенды, исторические факты, — все время, осмысляется ею в свете взглядов и понятий невежественной и тупой тамбовской помещицы.
Но рядом с эксцентрическими, нелепыми рассуждениями мы встретим и такие, которые отнюдь не смешны и которые заставляют нас думать, что Курдюкова далеко не лишена здравого смысла:
Вот таможня, ла дуан. Здесь мой бедный чемодан Весь расшарят, раскидают, А о том не рассуждают, Что немудрено измять, Перепортить, и опять Мне укладывать придется. Если так оно найдется, Что всё тут пур мон юзаж, Ну, не лучше ли, плю саж, Если б ла дуань сначала Вояжеров разобрала, Посмотрела бы паспорт, И открыли бы ла порт Всем, кто едет для плезира, Как свободный житель мира, Не за тем, чтоб торговать, А чтоб деньги проживать.И далее идет рассуждение о доходах, которые государство получает от тех, кто едет «для плезира», и отличии купцов и промышленников от этих едущих «для плезира»:
Но и тут опять скажу: Я совсем не дорожу Заведеньями такими, Что запретами одними Могут только процветатьРассуждение заканчивается отрицанием монополий, которые король дает фабрикантам, и защитой свободной конкуренции — модная тема в русской журналистике того времени. Обо всем этом рассуждении в рецензиях упоминалось как о доказательстве ума и сообразительности Курдюковой.
Рецензент «Библиотеки для чтения» в 1844 году восхищался описанием ледяного моря в швейцарских Альпах — «Эти прекрасные, полные глубокой мысли стихи написала та же мадам Курдюкова, которая обыкновенно пишет де сеси+де села смесью французского с тамбовским: они, право, заставляют нас сожалеть, что вся книга не написана такими стихами». [56] Такой же восторженный отзыв по тому же поводу встретим мы и в «Москвитянине». [57]
56
«Библиотека для чтения», 1844, т. 62, с. 64.
57
«Москвитянин», 1844, No 5, с. 13.
Очевидно, что это описание и следующие за ним лирические аналогии, почти лишенные той игры галлицизмами, которой пронизана вся поэма Мятлева, принадлежат, конечно, не Курдюковой, а самому автору.
Вообще, все рассуждения в поэме ведутся в двух аспектах — от имени героини и от автора. Это касается и пейзажей, и воспоминаний, и пересказа исторических событий, и описаний произведений искусства, и размышлений о сущности бытия.
Вот почему и упомянутое в статье Шевырева рассуждение о таможенных ограничениях действительно не может принадлежать Курдюковой, это «не ее ума дело», оно явно авторское, а «неприличия» — реальная черта характера или, точнее, маски Курдюковой, вполне соединимая с ее грубостью, невежеством и тупостью. Далеко не все рассуждения и размышления Акулины Курдюковой ей, так сказать, по плечу. Есть целые отрывки и чуть ли не целые главы, которые явно принадлежат не ей, а придумавшему этот характер автору.