Стихотворения
Шрифт:
* * *
Признаю, по-старому – и снова (Только Вы не слышите сейчас): Я люблю другое и другого, Оттого что сердце любит Вас. Я люблю старинные флаконы, Кактусы, камины и ковры, Строгой математики законы И законы карточной игры. В ресторанах – темные гитары, В праздники – нарядные бульвары. И еще: железные дороги, Рельсы, убегающие в даль… Все наследство счастья и тревоги, То, чего не стыдно и не жаль. * * *
Оттого, что было много До утра не доживавших роз, Оттого, что в городе тревога, От сочувствия июльских гроз – Будет память – и не будет слез. Оттого, что солнца не дождавшись, Пожелтели листья под дождем, Оттого, что мы, не попрощавшись, До зимы в разлуке проживем – Будет стыдно – и светло потом. Оттого, что было ожиданье Не бездумным в сумеречный час- Будет ложь и правда о страданье, Будет наше – но не будет нас. * * *
Все помню – без воспоминаний, И в этом счастье пустоты, Март осторожный, грустный, ранний, Меня поддерживаешь ты. Я не люблю. Но отчего же Так бьется сердце, не любя? Читаю тихо, про себя: «Онегин, я тогда моложе, Я лучше, кажется….» Едва ли, Едва ли лучше, до – печали, До – гордости, до – униженья, До – нелюбви к своим слезам… До – пониманья, до – прощенья, До – верности, Онегин, Вам. * * *
Не стоит уезжать и возвращаться, Не стоит на вокзале целоваться И плакать у вагонного окна. Не стоит… Надоело притворяться: Бессильны деньги, и любовь скучна, Хотя и грустно в этом признаваться. Как малодушно слушаться советов… Жизнь ошибается – судьба всегда права. И от всего кружится голова В тревожности и нежности рассветов. * * *
Возвращаюсь домой на рассвете, Опустел и потух Монпарнас. В этом городе, в этот же час, Умирают. Рождаются дети. Засыпают подруги и жены. И, грустя, вспоминает влюбленный О цыганах, о ней и о нас… Вот цветы у дверей ресторана – Уронили, не вспомнив потом – Выбирали любовно, вдвоем, Обещали хранить постоянно. Очень странно. Особенно странно То, что в странности прочно живем. * * *
Георгию Адамовичу
Одно осталось: удивленье – Без унизительных желаний, Без утомительной мечты. Неубедительною тенью Встает рассвет, бесцельно-ранний, Не побеждая темноты. А карту бьет упорно карта… Уйти домой – но как заснуть? Куда уходят ночи марта, Которых сердцем жаль чуть-чуть… (Безропотно и безлюбовно). Свобода… как это условно. Один – и очень узкий – путь. Из книги «Двенадцать месяцев» (1956)
* * *
День в сумерки, как оттиск бледный с любого дня любой зимы в стране, где вместе жили мы. На горизонте отблеск медный Сухого солнца января, А ближе, над домами, тень. Мерцает поздняя заря… Мир невесомый, чистый, бедный вновь воскресил, сгорая, день… Смягчило время контур строгий, потухли краски с той поры… Но нет стыда, и нет тревоги, Как в прошлом не было игры. Мы не заметили начала, не будем подводить итог… Развязку жизнь нам подсказала, но кто ее предвидеть мог? * * *
С Новым Годом – и прощай до срока. Что с того, что нам не по пути… Каждая удача одинока, как моя любовь к тебе. Прости. От стола на золотом паркете словно тень огромного кольца. Каждый раз, когда на этом свете бьются в общей радости сердца, ты еще дороже мне. И ближе даже то, что разделило нас. Странно сознавать, что ты в Париже, той же ночью, в тот же час слышишь тот же голос из эфира: С Новым Годом … Тонкий бой часов… И далеким благовестом мира – звон цимбальный, еле уловимый, страсбургских колоколов. С новым счастьем, друг любимый. * * *
Я помню о тебе, Татьяна… Во мне еще жива любовь. Но, как за чтением романа, тревожна мысль, спокойна кровь. Я разуверилась во многом, скупее слезы и слова – что это: гибель, благодать? Теперь, когда над эпилогом уже склонилась голова, чего еще от жизни ждать… Скажи, какого откровенья, каких мучительных побед? Любви бесплодны вдохновенья. От них остался темный след: жуть суеверий, снов, гаданий, да ворох писем и бумаг… И яд мечты о том свиданьи, когда скажу спокойно я: Прощай, мой друг. Прости, мой враг. Сегодня очередь моя. * * *
Мы больше ни о чем не говорим. Нам безразлично все и жалко всех. От жалости мы часто лжем другим (утешить этих, не обидеть тех- Какой же грех?) От безразличия мы лжем себе: нет правды в мире, смысла нет в борьбе – о чем же спор? Спор о любви. Той, что для всех одна. Той, что боролась с нами за свободу. Как можно жить, когда идет она в слезах, в лохмотьях, ночью, в непогоду на горе и позор… Луч солнца из тюремного окна, твой поднятый навстречу солнцу взор, чуть дрогнувшая на плече рука – совсем не бред… и далеко не вздор страх одиночества и смертная тоска по тем, с кем оборвался разговор. * * *
Что в том, что мне бывало тяжело всю жизнь любить и ждать всю жизнь признанья… Пусть счастья не было – но счастье быть могло. И мне довольно этого сознанья, чтоб дальше жить, твердить как наизусть Слова любые… повторять движенья… ждать и бояться, что подступит к сердцу грусть соленою волною вдохновенья. Тогда меня преследуют (подряд слагаясь сами, строки за строкою) стихи, похожие на изумруд, на яд, На зелень, отраженную рекою… На твой лучистый и мертвящий взгляд. Поделиться с друзьями: