Стихотворения
Шрифт:
Тоска по родине
Я сын мулатки и француза, Родился я на корабле; Мне поцелуй священный муза Напечатлела на челе. Попав в Париж, забыл я скоро Родимый мой Мадагаскар, И сладок стал мне яд позора И оргий бешеных угар. В ночных загаженных вертепах, Абсентом горло опалив, Под звуки песенок нелепых Я был беспечен и счастлив. А после пьянства — спозаранка Сонет изящный был готов, И получал я по два франка За строчку сделанных стишков. Так, не любя и не страдая, Быть может, долго жил бы я, Когда б не встреча роковая, Когда бы не судьба моя! На сцене, в маленьком шантане Увидел женщину я раз И, полн таинственных желаний, Свести с неё не мог я глаз. Она густым контральто пела, Я слов её не понимал, Но вся душа во мне горела И руки я, дрожа, сжимал. Она едва ль была красива, Но на вопрос мой, кто она, — Ответила: «Тананариво!» — И стал я пьян, как от вина. С тех пор не знаю я покоя, Я бросил сумрачный Париж, Где все и всё вокруг чужое — Дворцы, слова и гребни крыш. Теперь я жду лишь парохода, Чтоб плыть скорей в Мадагаскар, Где ждет меня любовь, свобода И новых, дивных песен дар! В Австралии
Часто копишь деньги, –
копишь долго и с трудом,
Да в живот продажной девке вдруг и
Спустишь всё дотла.
Архилох
Под солнцем овцы дремлют тупо, Шалаш мой душен, словно печь, Роняет время капли скупо И нечем мне себя развлечь. Я думал, будучи в дороге: Увижу резвых кенгуру, И гор неведомых отроги, И темнокожих дев игру. Но кенгуру ушли в пустыни, Мечтам моим пришлось отцвесть – И в австралийских дебрях ныне, Как и в Европе, надо есть. Приехав, я в Мельбурне шумном В один веселый дом попал, Напился пьян и, став безумным, Роман с девицей завязал. Она пила, как воду, виски, Курила много папирос, Болтала что-то по-английски И морщила забавно нос. Но я столь жгучих наслаждений Не знал в парижском кабаре, Всю ночь нам пел разврата гений И смолк на утренней заре. Я кошелек, грустя, пощупал: Увы! там не было монет… Сиял небесный синий купол, Часы звонили на обед… И вот слугою скотовода Живу один, среди овец, Далек Мельбурн, любовь, свобода – И денег не пришлет отец. Томлюсь в моем уединеньи, Тоскую в знойной тишине, Порой пишу стихотворенья О милой, о родной стране. О даме, встреченной в Мельбурне, Мечтаю до потери сил: Я не видал очей лазурней, Я женщин жгучей не любил! Как только месячную плату За труд мой адский получу, Опять восторгу и разврату Себя я радостно вручу. Лаская пламенные груди, Целуя алые уста, Забуду я часы безлюдий, Забуду я, как жизнь пуста! Египетский раб
Посв. Н.П. Хлебникову
Я – бедный раб. Жестокой палкой Моя изранена спина. Одна отрада в жизни жалкой Мне чашка мутного вина. Писцы находят пропитанье В чертогах царских без труда, А мне – работа, и страданье, И бесконечная нужда. Но в месяц трудовой однажды И я бываю богачом, Когда, томясь от сладкой жажды, В присяду за столом. Служанка пальмовую водку В большой амфоре принесет – И чаша первая мне глотку Огнем приятным обожжет. А от второй – мечты лихие Закружат голову мою, И я – забыв побои злые, – Как птица, песню запою. Сосед мой пьяный засмеется, Хозяин крикнет: «Замолчи!» – – А завтра снова мне придется Таскать на вышку кирпичи… Шудра
…мы силу любви
Одной невозможностью мерим.
З.Н. Гиппиус
Шудра темный, в низшей касте Я рожден, чтоб жить рабом И смирять порывы страсти Отреченьем и трудом. На божественных брахманов Я очей не смел поднять И о тайне божьих планов Не дерзал и помышлять. Духом зависти не мучим И трудясь в чужих полях, Перед кшатрием могучим Повергался я во прах. И питаясь черствым хлебом Из оборышей зерна, Я склонялся перед небом, Где царила тишина. А когда мне дхарма шудры Становилась тяжела, Я твердил себе, что мудры В Божьем мире все дела. Но теперь мечтой мятежной Взволновал мне демон кровь И внушил к браманке нежной Безрассудную любовь. Златопламенные кудри И лазурь ее очей Не дают покоя шудре В раскаленной тьме ночей. Мне змея своим укусом Принесла бы меньше бед Но недаром я Индусом Родился на белый свет. Коль она с презренным шудрой Вновь затеет разговор, Отверну от златокудрой Мой горящий жадно взор. Пусть багряной розой рана В сердце гибнущем цветет, – Никогда на дочь брамана Жалкий раб не посягнет. Сам Господь воздвиг вначале Стены, грани между каст, – И, дающий нам печали, Он ли помощи не даст? Он ли чистым дуновеньем Пламень злой не угасит, Он ли сладостным забвеньем Нашу боль не утолит? Но коль будет роковую Дочь брамана длить игру, Я смертельно затоскую И безропотно умру. Слышал я о пальме чудной, Дивной пальме Талипот, Что в тиши лесов безлюдной В одиночестве растет. Эта пальма цветом нежным Покрывается лишь раз И в уборе белоснежном Познает свой смертный час. Так и шудра, темный, пленный, В мир загробный перейдет Одинокий, но блаженный, Словно пальма Талипот! Завет бедняку
Paupertatis onus pacienter ferre memento
У. Лэнгли («Piers the Plowman»)
Полюби свое грубое платье И в дешевой харчевне обед, Площадной потаскушки объятья И коптилки мигающий свет. Полюби свою горькую бедность, Преклонись пред суровой судьбой, Пусть наложит смертельную бледность На лицо твое голод лихой. Не бунтуй, не желай, не завидуй, Непрестанно весь мир славословь, Не порочь себя злою обидой, Но да будет с тобою любовь. Эта бедная жизнь неповторна, – Значит: вся она – сладостный дар, Значит, – скорбь человечья позорна И достойна презренья и кар. И лохмотья, и язвы земные Слаще ангельских песен в раю, – Так люби ж твои дни горевые И голодную бедность твою! II ГЛУХИЕ УГЛЫ
Живу в глухих углах
Александр Тиняков – «Navis Nigra»
В чужом подъезде
Со старой нищенкой, осипшей, полупьяной, Мы не нашли угла. Вошли в чужой подъезд. Остались за дверьми вечерние туманы Да слабые огни далеких, грустных звезд. И вдруг почуял я, как зверь добычу в чаще, Что тело женщины вот здесь, передо мной, И показалась мне любовь старухи слаще, Чем песня ангела, чем блеск луны святой. И ноги пухлые покорно обнажая, Мегера старая прижалася к стене, И я ласкал ее, дрожа и замирая, В тяжелой, как кошмар, полночной тишине. Засасывал меня разврат больной и грязный, Как брошенную кость засасывает ил, — И отдавались мы безумному соблазну, А на свирели нам играл пастух Сифил! Любовь разделяющая
Сонет-акростих
Горело солнце ярко надо мною, И радостно все в Мире я любил, Простор небес меня животворил, Поля пленяли тихою красою — И я, сливаясь с мудрой тишиною, У Господа иного не просил… Смиренно я душе провозгласил: «Земная — ты, и будь навек земною!» И вот разрушен ныне мой покой — Не горем, не страданьем, не бедой, А к женщине безмерною любовью. И холодно смотрю на небеса, Душе чужда всемирная краса, А лишь пред Ней исходит сердце кровью. В ПРИТОНЕ
Выявляет развратная личность Белизну свих бедер поганых Пред толпою гостей неприличных, Залихватски икающих, пьяных… Но при этом позорном моменте, Красоте неземной улыбаясь, Белокурый и юный студентик Встал со стула и вышел, шатаясь. И к чуланной измазанной двери Прислонившись тужурочкой новой, Всунул в рот он конец револьвера И залился весь кровью багровой… И когда бездыханное тело Положили, ругаясь, на столик, В окна утро, дрожа, посмотрело И лишился ума алкоголик. * * *
Я все сказал… Во мне пропели И смолкли все мои стихи, И надо мной отяготели Мои позорные грехи. Во мне погасло пламя воли, Я дал связать себя, как раб, Я – свой среди кабацкой голи И меж распутных пьяных баб. Но почему ж, порою глянув В окошко грязное пивной, Я забываю звон стаканов, Залюбовавшись синевой? Я с белым облачным барашком Играю в голубых лугах, Забыв о всем больном и тяжком, О всех проклятьях и цепях. Но собутыльник грубо тронет Меня дрожащею рукой – И сердце вздрогнет и застонет, И в мутном омуте потонет Напев, рожденный синевой!.. ПРОСТИТУТКА
Ах, не все ль равно: татарин, Русский, немец или жид, Беглый каторжник иль барин, – Я давно забыла стыд! Только б звякали монеты, Только б жгло язык вино! Все мечты мои отпеты И оплаканы давно. Вспоминала раньше маму, И подруг, и классных дам, Но теперь всю эту драму Я отправила к чертям. Не скандалю, не мечтаю В час безделья, по утрам, А пою да вышиваю Полотенце для мадам. Предлагал один безусый С ним вступить в законный брак, Но замялся – чуть на бусы – Попросила я трояк. По субботам – после бани – И ко всенощной хожу И радостных рыданий, Певчих слушая, дрожу. Не кляну свою я долю, Плачу так я, ни о чем – И, наплакавшися вволю Вновь иду в веселый дом. И опять в шикарном зале, Поднимая юбкой пыль, Я танцую без печали Со студентами кадриль! Искренняя песенка
Я до конца презираю Истину, совесть и честь, Только всего и желаю: Бражничать блудно да есть. Только бы льнули девчонки, К черту пославшие стыд, Только б водились деньжонки Да не слабел аппетит. Черный подол
Я шел по бульвару осенней порой. И влекся за черным подолом мечтой. Под бархатной юбкой мелькала нога, Душа холодела – тиха и строга. Но в сердце вскипала страдальная страсть: Хотелось в осеннюю слякоть упасть – И гордость, и совесть, и ум потерять И черный подол целовать, целовать… Поделиться с друзьями: