Полночь молодая, посоветуй, —ты мудра, всезнающа, тиха, —как мне расквитаться с темой этой,с темой новогоднего стиха?По примеру старых новогодних,в коих я никак не виноват,можно всыпать никуда не годныхвозгласов: Да здравствует! Виват!У стены бряцает пианино.Полночь надвигается. Пора.С Новым годом!Колбаса и вина.И опять: Да здравствует! Ура!Я не верю новогодним одам,что текут расплывчатой рекой,бормоча впустую: С Новым годом…Новый год. Но все-таки — какой?Вот об этом не могу не петь я, —он идет, минуты сочтены, —первый год второго пятилетьяроста необъятного страны.Это вам не весточка господня,не младенец розовый у врат,и, встречая Новый год сегодня,мы оглядываемся назад.Рельсы звякающие Турксиба…Гидростанция реки Днепра…Что же? Можно старому: Спасибо!Новому: Да здравствует! Ура!Не считай мозолей, ран и ссадинна ладони черной и сырой —тридцать третий будет год громаден,как тридцатый, первый и второй.И приснится Гербертам Уэллсамновогодний неприятный сон,что страна моя по новым рельсамнадвигается со всех сторон.В лоб туманам, битвам, непогодамснова в наступление пошли —С новым пятилетьем!С Новым годомстарой, исковерканной земли!Полночь.Я встаю, большой и шалый,и всему собранию родной…Старые товарищи, пожалуй,выпьем по единой, по одной…
<1932>
ГРОЗА
Пушистою пылью набитые бронхи —она, голубая, струится у пят,песчинки легли на зубные коронки,зубами размолотые скрипят.От этого скрипа подернется челюсть,в носу защекочет, заноет душа…И только кровинок мельчайшая челядьпо жилам бежит вперегонки, спеша.Жарою особенно душит в июнеи пачкает потом полотна рубах,а ежели сплюнешь, то клейкие слюни,как нитки, подолгу висят на губах.Завял при дорожной пыли подорожник,коней не погонит ни окрик, ни плеть —не только груженых, а даже порожнихжара заставляет качаться и преть.Все думы продуманы, песенка спета,травы утомителен ласковый ворс.Дорога от города до сельсовета —огромная сумма немереных верст.Всё дальше бредешь сероватой каймою,стареешь и бредишь уже наяву:другое бы дело шагать бы зимою,уйти бы с дороги, войти бы в траву…И лечь бы, дышать бы распяленным горлом, —тяжелое солнце горит вдалеке…С надежною ленью в молчанье покорномглядеть на букашек на левой руке.Плывешь по траве ты и дышишь травою,вдыхаешь травы благотворнейший яд,ты смотришь — над потною головоюзабавные жаворонки стоят…Но это — мечта. И по-прежнему тяжко,и смолы роняет кипящая ель,как липкая сволочь — на теле рубашка,и тянет сгоревшую руку портфель.Коль это поэзия, где же тут проза? —Тут даже стихи не гремят, а сопят…Но дальше идет председатель колхоза,и дымное горе летит из-под пят.И вот положение верное в корне,прекрасное, словно огонь в табаке:идет председатель, мечтая о кормеконей и коров, о колхозном быке.Он видит быка, золотого Ерему,короткие, толстые, бычьи рога,он слышит мычанье, подобное грому,и видимость эта ему дорога.Красавец, громадина, господи боже,он куплен недавно — породистый бык,наверно не знаешь, но, кажется, всё жеон в стаде, по-видимому, приобык.Закроешь глаза — багровеет метелкадлиной в полсажени тугого хвоста,а в жены быку предназначена телка —красива, пышна, но по-бабьи проста.И вот председателя красит улыбка —неловкая шутка, смешна и груба…Вернее — недолго, как мелкая рыбка,на воздухе нижняя бьется губа.И он выпрямляет усталую спину,сопя переводит взволнованный дух —он знает скотину, он любит скотинупостольку, поскольку он бывший пастух.Дорога мертва. За полями и лесомлегко возникает лиловая тьма…Она толстокожим покроет навесомполмира, покрытая мраком сама.И дальше нельзя. Непредвиденный случай —он сходит на землю, вонзая следы.Он путника гонит громоздкою тучейи хлестким жгутом воспаленной воды.Гроза. Оставаться под небом не место —гляди, председатель, грохочет кругом,и пышная пыль, превращенная в тесто,кипит под протертым твоим сапогом.Прикрытье — не радость. Скорее до дому —он гонит корявые ноги вперед,навстречу быку, сельсовету и грому,он прет по пословице: бог разберет.Слепит мирозданья обычная подлость,и сумрак восходит, дремуч и зловещ.Идет председатель, мурлыкая под нос,что дождь — обязательно мокрая вещь.Бормочет любовно касательно мокрыхявлений природы безумной, пустой…Но далее песня навстречу и окрик,и словно бы просьба: приятель, постой!..Два парня походкой тугой и неловкой,ныряя и боком, идут из дождя;один говорит с неприятной издевкой,что я узнаю дорогого вождя.— Змеиное семя, зараза, попался,ты нашему делу стоишь поперек…Гроза. Председатель тогда из-под пальцав кармане еще выпускает курок.— Давно мы тебя, непотребного, ищем…И парень храпит, за железо берясь.Вода обалделая по топорищамбежит и клокочет, и падает в грязь.Как молния, грянула высшая мера,клюют по пистонам литые курки,и шлет председатель из револьвераза каплею каплю с левой руки.Гроза. Изнуряющий, сладостный плен мойкипящие капли свинцовой воды, —греми по вселенной, лети по вселеннойповсюду, как знамя, вонзая следы.И это не красное слово, не поза —и дремлют до времени капли свинца,идет до конца председатель колхоза,по нашей планете идет до конца.
Июнь 1932
ПЕСНЯ О ВСТРЕЧНОМ
Нас утро встречает прохладой,Нас ветром встречает река.Кудрявая, что ж ты не радаВеселому пенью гудка?Не спи, вставай, кудрявая!В цехах звеня,Страна встает со славоюНа встречу дня.И радость поет, не скончая,И песня навстречу идет,И люди смеются, встречая,И встречное солнце встает.Горячее и бравое,Бодрит меня.Страна встает со славоюНа встречу дня.Бригада нас встретит работой,И ты улыбнешься друзьям,С которыми труд и забота,И встречный, и жизнь — пополам.За Нарвскою заставою,В громах, в огнях,Страна встает со славоюНа встречу дня.И с ней до победного краяТы, молодость наша, пройдешь,Покуда не выйдет втораяНавстречу тебе молодежь.И в жизнь вбежит оравою,Отцов сменя.Страна встает со славоюНа встречу дня.…И радость никак не запрятать,Когда барабанщики бьют:За нами идут октябрята,Картавые песни поют.Отважные, картавые,Идут, звеня.Страна встает со славоюНа встречу дня!Такою прекрасною речьюО правде своей заяви.Мы жизни выходим навстречу,Навстречу труду и любви!Любить грешно ль, кудрявая,Когда, звеня,Страна встает со славоюНа встречу дня.
1932
КОМСОМОЛЬСКАЯ КРАСНОФЛОТСКАЯ
Ночь идет, ребята,звезды встали в ряд,словно у Кронштадтакорабли стоят.Синеет палуба — дорога скользкая,качает здорово на корабле,но юность легкая и комсомольскаяидет по палубе, как по земле.Кипит вода, ласкаятяжелые суда,зеленая, морская,подшефная вода.Не подкачнется к нам тоска неважная,ребята, — по морю гуляем всласть, —над нами облако и такелажнаянасквозь испытанная бурей снасть.И боцман грянет в дудку:— Земля, пока, пока…И море, будто в шутку,ударит под бока.Синеет палуба — дорога скользкая,качает здорово на корабле,но юность легкая и комсомольскаяидет по палубе, как по земле.Никто из нас не станетна лапы якорей,когда навстречу грянетВладычица Морей.И песни новые летят, победные.Война, товарищи! Вперед пора!И пробиваются уже торпедныеогнем клокочущие катера.И только воет, падаяпод острые суда,разрезанная надвоеогромная вода.Синеет палуба — дорога скользкая,качает здорово на корабле,но юность легкая и комсомольскаяидет по палубе, как по земле.
1932
ВОШЬ
Вошь ползет на потных лапахпо безбрежию рубах,сукровицы сладкий запахвошь разносит на зубах.Вот лежит он, смерти вторя,сокращая жизни срок,этот серый, полный горя,полный гноя пузырек.Как дробинку, можно трогать,видеть глазки, черный рот,из подмышки взять под ноготь —он взорвется и умрет.Я плыву в сознанье рваном,в тело налита жара,а на ногте деревянномзасыхает кожура.По моей мясистой тушегибель верная идет,и грызет меня и тут жегниду желтую кладет.День осенний смотрит хмуро.Тридцать девять.Тридцать пять.Скачет вверх температураи срывается опять.Дурнота, тоска и муки,и звонки со всех сторон.Я плыву, раскинув руки,я — уже не я, а он.Разве я сквозь дым и стужупролетаю в край огня?Кости вылезли наружуи царапают меня.Из лиловой грязи мракалезет смерти торжество,и заразного баракастены стиснули его.Вот опять сиделки-рохлине несут ему питье,губы сини, пересохли —он впадает в забытье.Да, дела непоправимы,ждали кризиса вчера,и блестят, как херувимы,голубые доктора.Неужели же, товарищ,будешь ты лишен души,от мельчайшей гибнешь твари,от комочка, ото вши?Лучше, желтая обойма,гибель верную яви,лучше пуля, лучше бойня —луговина вся в крови.Так иль сяк, в обоем разевсё равно, одно и то ж —это враг ползет из грязи,пуля, бомба или вошь.Вот лежит он, смерти вторя,сокращая жизни срок,этот серый, полный горя,полный гноя пузырек.И летит, как дьявол грозный,в кругосветный перегон,мелом меченный, тифозный,фиолетовый вагон.Звезды острые, как бритвы,небом ходят при луне.Всё в порядке.Вошь и битвы —мы, товарищ, на войне.
1932
ДИФИРАМБ
Солнце, желтое, словно дыня,украшением над тобой.Обуяла тебя гордыня —это скажет тебе любой.Нет нигде для тебя святыни —ты вещаешь, быком трубя,потому что ты не для дыни —дыня яркая для тебя.Это логика, мать честная, —если дыня погаснет вдруг,сплюнешь на землю — запаснаявылетает в небесный круг.Выполненье земного планав потемневшее небо дашь, —то светило — завод «Светлана»,миллионный его вольтаж.Всё и вся называть вещами —это лозунг. Принятье мер —то сравнение с овощамивсех вещей из небесных сфер.Предположим, что есть по смертиза грехи человека ад, —там зловонные бродят черти,печи огненные трещат.Ты низвергнут в подвалы ада,в тьму и пакостную мокреть,и тебе, нечестивцу, надов печке долгие дни гореть.Там кипят смоляные речки,дым едуч и огонь зловещ, —ты в восторге от этой печки,ты обрадован: это вещь!Понимаю, что ты недаром,задыхаясь в бреду погонь,сквозь огонь летел кочегароми литейщиком сквозь огонь.Так бери же врага за горло,страшный, яростный и прямой,человек, зазвучавший гордо,современник огромный мой.Горло хрустнет, и скажешь: амба —и воспрянешь, во тьме зловещ…Слушай гром моего дифирамба,потому что и это вещь.
1932
«Ты шла ко мне…»
Ты шла ко мне пушистая, как вата,тебя, казалось, тишина вела, —последствиями малыми чреватас тобою встреча, Аннушка, была.Но все-такисвоим считаю долгомя рассказать, ни крошки не тая,о нашем и забавном и недолгомзнакомстве,Анна Павловна моя.И ты прочтешь.Воздашь стихотвореньюты должное…Воспоминаний рой…Ты помнишь?Мы сидели под сиренью, —конечно же, вечернею порой.(Так вспоминать теперь никто не можету критики характер очень крут…— Пошлятина, — мне скажут,уничтожати в порошок немедленно сотрут.)Но продолжаю.Это было летом(прекрасное оно со всех сторон),я, будучи шпаной и пистолетом,воображал, что в жизни умудрен.И модные высвистывал я вальсыс двенадцати примерно до шести:«Где вы теперь?Кто вам целует пальцы?»И разные:«Прости меня, прости…»Действительно — где ты теперь, Анюта,разгуливаешь, по ночам скорбя?Вот у меня ни скорби, ни уюта,я не жалею самого себя.А может быть,ты выскочила замуж,спокойствие и счастье обрела,и девять месяцев прошло,а там ужи первенец —обычные дела.Я скоро в гости, милая, приеду,такой, как раньше, —с гонором, плохой,ты обязательно зови меня к обедуи угости ватрушкой и ухой.Я сына на колене покачаю(ты только не забудь и позови)…Потом, вкусив малины,с медом чаю,поговорю о «странностях любви».
1932
«Я замолчу, в любови разуверясь…»
Я замолчу, в любови разуверясь, —она ушла по первому снежку,она ушла —какая чушь и ересьв мою полезла смутную башку.Хочу запеть,но это словно прихоть,я как не я, и всё на стороне, —дымящаяся папироса, ты хотьпойми меня и посоветуй мне.Чтобы опять от этих неполадок,как раньше, не смущаясь ни на миг,я понял бы, что воздух этот сладок,что я во тьме шагаю напрямик.Что не пятнал я письма слезной жижейи наволочек не кусал со зла,что всё равно мне, смуглой или рыжей,ты, в общем счете подлая, была.И попрощаюсь я с тобой поклоном.Как хорошо тебе теперь одной —на память мне флакон с одеколономи тюбики с помадою губной.Мой стол увенчан лампою горбатой,моя кровать на третьем этаже.Чего еще? —Мне только двадцать пятый,мне хорошо и весело, уже.
<1933>
«Мы хлеб солили крупной солью…»
Мы хлеб солили крупной солью,и на ходу, легко дыша,мы с этим хлебом ели союи пили воду из ковша.И тучи мягкие летелинад переполненной рекой,и в неуютной, злой постелимы обретали свой покой.Чтобы, когда с утра природавоспрянет, мирна и ясна,греметь водой водопровода,смывая недостатки сна.По комнате шагая с маху,в два счета убирать кровать,искать потертую рубахуи басом песню напевать.Тоска, себе могилу вырой —я песню легкую завью, —над коммунальною квартиройона подобна соловью.Мне скажут черными словами,отринув молодость мою,что я с закрытыми глазамишаманю и в ладоши бью.Что научился только лгатьво имя оды и плаката, —о том, что молодость богата,без основанья полагать.Но я вослед за песней ринусь,могучей завистью влеком, —со мной поет и дразнит примусменя лиловым языком.
<1933>
ОХОТА
Я, сказавший своими словами,что ужасен синеющий лес,что качается дрябло над намиомертвелая кожа небес,что, рыхлея, как манная каша,мы забудем планиду свою,что конечная станция наша —это славная гибель в бою, —я, мятущийся, потный и грязныйдо предела, идя напролом,замахнувшийся песней заразной,как тупым суковатым колом, —я иду под луною кривою,что жестоко на землю косит,над пропащей и желтой травоюсветлой россыпью моросит.И душа моя, скорбная видом,постарела не по годам, —я товарища в битве не выдами подругу свою не продам.Пронесу отрицание тленапо дороге, что мне дорога,и уходит почти по коленов золотистую глину нога.И гляжу я направо и прямо,и налево и прямо гляжу, —по дороге случается яма,я спокойно ее обхожу.Солнце плавает над головами,я еще не звоню в торжество,и, сказавший своими словами,я еще не сказал ничего.Но я вынянчен не на готовом,я ходил и лисой и ужом,а теперь на охоту за словомя иду, как на волка с ножом.Только говор рассыплется птичийнад зеленою прелестью трав,я приду на деревню с добычей,слово жирное освежевав.
<1933>
«Под елью изнуренной и громоздкой…»
Под елью изнуренной и громоздкой,что выросла, не плача ни о ком,меня кормили мякишем и соской,парным голубоватым молоком.Она как раз качалась на пригорке,природе изумрудная свеча.От мякиша избавленные коркисобака поедала клокоча.Не признавала горести и скукимладенчества животная пора.Но ель упала, простирая руки,погибла от пилы и топора.Пушистую траву примяла около,и ветер иглы начал развевать.Потом собака старая подохла,а я остался жить да поживать.Я землю рыл,я тосковал в овине,я голодал во сне и наяву,но не уйду теперь на половинеи до конца как надо доживу.И по чьему-то верному веленью —такого никогда не утаю —я своему большому поколеньюбольшое предпочтенье отдаю.Прекрасные,тяжелые ребята, —кто не видал — воочию взгляни, —они на промыслах Биби-Эйбата,и на пучине Каспия они.Звенящие и чистые, как стекла,над ними ветер дует боевой…Вот жалко только,что собака сдохлаи ель упала книзу головой.