Чтение онлайн

— К северу! К северу, не мешкайте!

Потом он будто бы возложил на короля, отца моего, свою огромную как блюдо руку и вывел его из залы в ночь, а там был дождь, и было мокро. И все люди, сколько их было, бегом последовали за Стирбьёрном и повиновались ему. Они спустили на море свои корабли и под сильным ветром поплыли к северу. А после того, виделось мне в моем сне, будто бы всадницы скакали по небу среди всполохов и молний, в броне и шлемах, и ужасен был звон тетивы их луков. И я посмотрела — земля была усеяна трупами павших в битве, и волки, и вороны собирались из тьмы, чтобы пировать на мертвых телах. Затем в моем сне я начала вглядываться в лица убитых, Я посмотрела и увидела его тоже, лежащего там убитым. А затем мгла и ночь окутали меня со всех сторон, словно утягивающий за собой откат морского прибоя, и стала непроглядная тьма. Но я не проснулась, а заснула ровно еще глубже, и наутро не помнила ничего. И лишь когда ты сказал про север, все вспомнилось.

Она замолчала и замерла, тяжело дыша и смотря на Бьёрна, будто моля его о помощи, и рука ее была прижата к груди.

— Сон — это всего лишь сон, — ласково сказал Бьёрн. — У человека есть лишь один путь, и путь этот — помнить, что никто не избегнет своей судьбы. Она для человека — словно точно отмерянный балласт для судна, который не дает кораблю погрузиться слишком глубоко, не давая в то же время и опрокинуться в бурливых водах.

— Сделай это для меня, — молвила Тири, так, словно она и не слыхала, что он сказал. — Забери его отсюда прочь. Ради всего святого, не допускай его плыть в Швецию. И не говори ему ни слова о том, что это я тебе просила. Ты должен поклясться.

Бьёрн взял ее руку в свою.

— Я клянусь тебе в этом, — сказал он.

В это же самое время король Харальд, беседуя, прохаживался вместе со Стирбьёрном по внутреннему двору королевского дома. Но говоря, вел он беседу все к одному и, не зная, как начать — будто строптивая лошадь, которую всадник понуждает прыгать, а она снова и снова артачится. Но если ранее, с месяц тому, король желал, чтоб Стирбьёрн остался в Дании и стал его человеком, то теперь столь же сильно он желал избавиться от Стирбьёрна — чтоб тот убрался с датской земли. И чем дольше они так ходили и беседовали, тем больше Стирбьёрну вспоминался взгляд короля, которым тот смотрел на него, пока Бьёрн говорил свою песнь. И Стирбьёрн в глубине души понимал, что то был взгляд человека, знающего и признающего своего господина, и боящегося его и ненавидящего за его господство, и ненавидящего себя за собственные свои слишком слабые силы. И так, пока король Харальд говорил и все ходил вокруг да около, Стирбьёрн с удовольствием вспоминал прошлый вечер и то, что выглядел король загнанным в клетку медведем. Ток удовольствия от этого воспоминания словно струился по его телу, потаенно лаская каждую его пядь. Подобно тому, как когда-то он прижал Моулди за рога к земле и наслаждался властью и силой — сейчас все было много опаснее, и оттого еще слаще было ощущать под своей рукой короля данов вместо дикого зверя.

Однако он насторожился, услышав речи короля, говорящего, что хорошо бы Стирбьёрн прямо сейчас отправился домой в Швецию и потребовал своего. Это куда лучше, чем гостить по чужим землям, хоть его и всегда с радостью примут как гостя. Что могут счесть его мягкосердечным и робким, и ничтожным, раз он по воле лишь одного покорно уехал из страны и остается в чужих землях столько, сколько ему сказано. Было бы лучшим показать королю, его дяде, что он, Стирбьёрн — человек твердый и храбрый; не мешкая, прибыть домой вместе со своими людьми, и, поддерживаемым ими, заявить о своих правах тогда, когда это угодно ему, а не тогда, когда ему велено.

Когда этот совет достиг ушей Стирбьёрна, пребывавшего в тайном упоении своей властью над королем данов, — он произвел то же действие, что и вода, вылитая ребенком в чашу с расплавленным металлом. Стирбьёрн повернулся к королю так внезапно и с такой яростью, что тот, хоть был плотен и тяжел, отскочил в сторону с легкостью напуганной лани и схватился за рукоять меча. Несмотря на ярость и гнев, Стирбьёрн разразился хохотом. Затем он сказал, слегка заикаясь, как и всегда:

— Во многих землях я гостил, но еще никогда доселе не видел хозяев или королей столь скаредных и бесстыдных, чтоб так выгоняли гостей и отказывали им в гостеприимстве. Не новые ли недостойные боги, которых ты почитаешь, выучили тебя этому?

— Что за постыдные слова! — сказал король. — Я просил тебя ехать лишь ради твоего собственного блага. Но теперь вижу, что не стоит с тобой иметь дело, хоть раньше и думал я по-другому.

— Когда я снова приеду, — сказал Стирбьёрн, — я покажу тебе и твоим данам, способен я забрать принадлежащее мне или нет.

После этих слов он кликнул своих людей и велел им собираться и спускать на воду корабли, так как он намерен покинуть Датскую землю как можно скорее. Они подумали, как-то все слишком резко повернулось, и роптали еще долго, и ворчали, однако же живо принялись за дело. Потому что завладел Стирбьёрн за неполные два года их сердцами, как и сердцами всех в Йомсборге, и не было для них деяния слишком трудного, или слишком бесполезного, или слишком противного их желаниям, которое они не совершили по его приказу без возражений. Даже собственные жизни не были им столь дороги, чтоб они не отдали их по его слову.

И так получилось, что Бьёрн, который все держал в голове просьбу Тири, увидал, что дело сделано даже прежде, чем он к нему приступил. Когда он, после расспросов, добился от Стирбьёрна сути того, что приключилось, Бьёрн сказал:

— Худо будет, если мы теперь уедем, утратив дружбу короля Харальда Гормсона. Вот что я думаю — мы с Бесси Торлаксоном пойдем к королю и по-доброму переговорим с ним, а перед самым отбытием и ты подойдешь.

— Поступай, как знаешь, — сказал Стирбьёрн, — но только я и пальцем не пошевелю для улаживания этого дела.

— Нехорошо, — сказал Бесси, — что будет положена вражда меж нами, йомсборжцами, и королем данов.

Стирбьёрн сказал:

— Так или иначе, это забота небольшая. Он знает, что мы, йомсборжцы, сильны, способны управлять им и станем это делать.

— Хорошо, если он это знает, — сказал Бесси. — Но если мы позволим ему понять, что знаем об этом его знании, это было бы слишком для его нрава. Вот этого мы и опасаемся.

Стирбьёрн рассмеялся и покачал головой.

— Говоришь ты загадками, в точности как старый Торгнир, которого король, мой дядя, ставит так высоко в Швеции. Я этого никогда не мог раскусить.

В конце концов Бьёрн и Бесси выполнили свое дело так хорошо, что между королем Харальдом и Стирбьёрном все сгладилось. Когда они прощались с королем, тот сказал:

— Удивляет меня, Стирбьёрн, что ты решил выйти в море посреди зимы, а для отплытия выбрал такой грозовой день. Однако еще удивительнее то, что все эти люди намерены за тобой последовать.

Стирбьёрн ничего не сказал, пообещав себе ранее не обмениваться с королем ни словом. Король вручил Стирбьёрну прощальные подарки, подарил шлем и скрамасакс с золотой рукоятью. Стирбьёрн подарил королю греческую шапку и серебряную перевязь с янтарем.

Итак, они вышли на берег и сели на корабли. Край неба заполнили грязно-серые облака, и большие дымные столбы темных грозовых туч клубились со стороны моря. Море было темным, словно железо, испещрено белыми барашками и с синевато-серой полосой вдалеке — то дул с северо-востока резкий хлещущий ветер.

— Куда же поплывем мы теперь? — спросил Бьёрн. — Если, конечно, не потонем.

Стирбьёрн отвечал ему, сказав:

— Мы поплывем на север.

Было в те времена у короля в Уппсале трое, к которым он относился с добром и хорошо содержал. Остальной народ их недолюбливал, и люди поговаривали, что этих троих стоит называть скорее негодяями, нежели удальцами. Их звали Хельги и Торгисль, и Торир. Никто не знал их отца или сродников, но большинство полагало, что они бастарды короля Эрика, благодаря тому, дескать, он с ними милостив. В пользу такого суждения говорило то, что король и теперь, в преклонные лета, не менее, чем раньше, был пристрастен к женщинам, и себя в том не удерживал.